Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

Поливариативность интерпретаций в «обществе пересказа»[14] оборачивается конструированием неустойчивых идентичностей для людей и сообществ, зыбкость которых релевантна само́й текучей современности и тем процессам, в которых гераклитовская формула «все течет, все меняется» становится единственной универсальной максимой. Вместе с крахом больших идеологий исчезают не только устойчивая в опорных ценностно-смысловых ориентирах картина мира в духе христианского Средневековья или советского прошлого, но и характерные для этого формы коллективной идентичности и образы будущего.

Мне недавно попался короткий ролик, где была высказана мысль о причинах победы жанра фэнтези над научной фантастикой, так как в последней присутствует перспектива будущего. В детстве я регулярно смотрел научно-фантастические спектакли по произведениям классиков вроде Рэя Брэдбери и Айзека Азимова. Сейчас именно фэнтези с его обращенностью в воображаемое прошлое и волшебными решениями проблемы, в духе заклинаний из «Гарри Поттера» или магии красной жрицы из «Игры престолов», вполне соответствует духу времени с ростом постсекулярной новой духовности, где денежные чакры и магическое мышление сплетаются воедино и порождают удивительные способы смотреть на мир.

В книге с занятным названием «Постмодернизм в изложении для детей» Лиотар констатирует настолько сильную расшатанность реальности, что сам опыт жизни в ней превращается в экспериментальный поиск и зондирование перспектив на свой страх и риск. Безобидные фильтры в Instagram[15], созданные для того, чтобы убрать телесные дефекты и предстать перед зрителями своего блога в более приглядном виде, уже давно никого не удивляют. Однако это лишь вершина айсберга в проникновении сюрреализма в повседневную жизнь держателя смартфона, проектирующего свое личное существование в культурной среде, где грань реального и воображаемого больше не является уделом деятелей искусства. Ощущение сюрреалистичности, характерное для полотен Рене Магритта, часто связано с неожиданными ракурсами или художественными приемами, совмещающими несовместимое, но практики повседневности теперь сами пронизаны экзотичными вариантами эклектики, где некогда открытый бельгийским художником оригинальный способ изображения плодов своей фантазии становится буднями обывателей в самых разных повседневных ситуациях. Никого не удивляет использование нейросетей для составления астрологических прогнозов или раскладывания карт Таро, а также готовность отдать на аутсорсинг проектирование «идеальной жизни» для избавления от гнетущей свободы экзистенциального выбора в условиях растущей неопределенности.

Попытки подобрать другие способы интерпретации культуры, будь то «поздний модерн», «гипермодерн» или «текучая современность», не отменяют того, что черты постмодернистской реальности вошли в саму ткань повседневной жизни и перестали быть уделом изысканий фанатов литературы Умберто Эко или Хулио Кортасара, а также специалистов в области искусства последней трети ХХ века.

Присутствует ощущение безвременья вкупе с нарастающим ускорением смены трендов и производственных циклов, содержанием которых выступают ремиксы и каверы, повторное использование и сюжет «новое – это хорошо забытое старое». Этот вектор ретротопической ностальгии обнаруживает, как на руинах больших повествований возникают и исчезают микронарративы. Хан в «Кризисе повествования» сетует о постнарративном духе времени, изнутри которого люди все больше похожи на «охотников за актуальной информацией» и тех, кто жаждет «быть в тренде», нежели способны конвертировать даже свою личную биографию в устойчивый нарратив. Однако романтическая реакция с привкусом ностальгии не отменяет необходимости жить именно в эту эпоху и осмыслять ее без встроенного по умолчанию обесценивания и характерным бурчанием в духе пожилых людей, усматривающих в большинстве прохожих исключительно представительниц древнейшей профессии и людей, склонных к употреблению запрещенных веществ.

Метанарративы выполняли функцию метафизической легитимации не только доминирующей картины мира, но и способа укреплять повседневность, избавляя ее от превращения в хаос бессмысленных чувственных данных, мелькающих перед глазами картинок и реакций на различные стимулы без возможности конвертировать все происходящее в персональный способ отвечать как на вопрос «Что вообще вокруг происходит?», так и на не менее значимый вопрос «Кто я и как мне жить эту жизнь?». Пространство гиперкультуры представляет собой следы краха больших повествований и потому перманентно трещит по швам.

Недавно мой ученик из топ-менеджмента крупной отечественной компании сетовал о том, что корпоративные попытки обнаружить «крупные смыслы» и наметить уверенную стратегию в развитии продукта постоянно наталкиваются на неудачу. Приглашаются различные эксперты, которые предлагают свои микронарративы, но в итоге все идеи нежизнеспособны для решения поставленной глобальной задачи, и топ-менеджмент недоумевает в поисках выхода из этой фактически тупиковой ситуации.

Утрата легитимации с опорой на метанарративы (большие идеи в духе «прогресса», «развития научного знания как условия всеобщего благополучия» и так далее) уступает место постоянным реинтерпретациям уже случившихся в культуре событий, форм искусства или смыслов. Хан утверждает сториселлинг, то есть «продающие истории», как единственную форму интерпретации реальности[16]. Подчинение логики информационных потоков экономическим задачам в большей степени превращает цифровую среду в аналог гигантского маркетплейса, где все что-то продают, покупают либо совершают действия и демонстрируют жесты, этому в той или иной мере способствующие. В этом рыночном хаосе конкурирующих друг с другом локальных повествований люди и компании генерируют различный контент, но никакой из типов и форм контента не обладает достаточной степенью устойчивости, чтобы у него были бы хоть какие-то преимущества перед другими.

§ 4. Поливариативность дискурсивных режимов и способов интерпретации

Большие повествования формировали структуру времени и одновременно задавали вектор уверенности в будущем. Советское видение с опорой на идею бесклассового общества как вершины развития, экзистенциальный манифест Сартра с его убежденностью в ценности личного проектирования своего существования[17] или гуманистическая революция Маслоу, в которой пестуется грядущее с самоактуализирующимися личностями[18], – все эти формы интерпретаций возникали и могли возникнуть тогда, когда нарративы и время сплетались в воодушевляющее ожидание того, что прекрасное далёко не будет жестоким. При всей вариативности интерпретаций этого будущего его позитивный характер для больших социальных общностей или отдельных творческих людей не вызывал сомнения. Но что-то пошло не так.

С укреплением рыночного общества в последние десятилетия культурная логика позднего капитализма во многом соответствует состоянию постмодерна[19], и завершение истории – это не победа какой-то гениальной политической идеи или утверждение новой идеологии с претензией на универсальность. Это исчерпанность самого способа структурировать время с опорой на единое большое повествование и вытекающие из него формы крепкой идентификации больших сообществ и организации времени в длительной перспективе. Эпоха индивидуализированного общества[20] с предписанием индивидуальной самореализации и стремлением к успеху оказывается иронией по отношению к большим чаяниям раннего модерна с его надеждами на справедливое общество всеобщего благосостояния и высокий уровень личной свободы граждан прогрессивных государств.

В более поздней работе на тему осмысления дискурсивных режимов как альтернативной интерпретации темы нарративов из книги «Состояние постмодерна» Лиотар рассуждает о работе историка и способах представлять прошлое