Напрасная вражда. Очерки советско-израильских отношений 1948-1991 гг. - Татьяна Всеволодовна Носенко

из темного леса. Гражданина социалистического общества никогда не сможет прельстить судьба людей, влачащих ярмо капиталистической эксплуатации»[37]. Это был ответ израильскому руководству, рассчитывавшему убедить советское правительство открыть двери для выезда евреев из СССР в Израиль. Это было предупреждение соотечественникам еврейской национальности, чтобы они не забывали, каковы истинные ценности советского человека. С этих пор проблема выезда советских евреев становится одной из наиболее болезненных тем в советско-израильских отношениях, источником все усиливающейся враждебности советского руководства к Израилю, действия которого рассматривались как попытка вмешательства во внутренние дела советского государства.

Однако появившиеся негативные нюансы в советско-израильских отношениях в конце 1940-х – начале 1950-х годов еще практически никак не сказывались на региональной политике Советского Союза, на его позиции по ближневосточному конфликту. Конфликт в Палестине оценивался в этот период исключительно как результат политики определенных монополистических кругов Англии и США. Не без оснований в Советском Союзе считали, что две державы используют конфликт для обеспечения за собой выгодных военно-стратегических и экономических позиций в ущерб интересам арабского и еврейского народов. Внешнеполитическая деятельность СССР на ближневосточном направлении в эти годы была подчинена в первую очередь задаче противодействия политике бывших колониальных держав и уже разворачивавшемуся американскому наступлению на арабский мир, с которым США стали связывать свои важнейшие стратегические интересы.

Летом 1948 г. СССР категорически выступил против плана Бернадотта[38], который, с советской точки зрения, «урезал» государство Израиль в его суверенных правах. Советская позиция объективно соответствовала интересам Израиля, но мотивировалась она не столько стремлением укрепить только что созданное еврейское государство, сколько задачей поставить преграду «закулисным махинациям Англии и США», которые, как считали в советском МИДе, «видимо договорились между собой по вопросу о дальнейшей судьбе Палестины» в обход решений ГА ООН[39]. Противники плана Бернадотта видели в нем инспирированный Великобританией ход в целях передачи арабской части Палестины Трансиордании, которая непосредственно контролировалась английским правительством. Подобным же образом последовательная поддержка СССР прямых переговоров между Израилем и арабскими странами обосновывалась прежде всего желанием урезать слишком активную посредническую роль западных стран, но не стремлением добиться от арабов таким образом косвенного признания суверенных прав еврейского народа.

В позиции СССР по многим вопросам арабо-израильского противостояния в этот период прослеживается главная цель — обособиться от решений, исходивших от западных стран. Такой взгляд на ближневосточное урегулирование в значительной степени был инспирирован действиями западной дипломатии, направленными на отсечение советского участия во всех органах ООН по Палестине[40]. Советский Союз с самого начала неизменно противопоставлял свою позицию всеобъемлющего урегулирования арабо-израильского конфликта на основе решений и международно-правовых норм, принимаемых ООН, западным подходам. Но, не обладая на региональном уровне теми рычагами давления, которые были в руках колониальных держав, советские дипломаты предполагали восполнить этот пробел участием во всех формах международной деятельности по Палестине. Однако логика «холодной войны» заставляла Запад всячески сдерживать советское проникновение в регион, в том числе через органы ООН. Оказавшись в изоляции, в значительной степени спровоцированной западными странами, советская дипломатия не столько стремилась к поискам конструктивных развязок арабо-израильских противоречий, сколько критически, а в ряде случаев и с нескрываемой обструкцией противостояла любым предложениям, разработанным без ее участия.

Так, например, в вопросе о палестинских беженцах Советский Союз категорически осудил предпринимавшиеся американцами шаги, с тем чтобы, с одной стороны, побудить арабов принять определенную часть беженцев, а, с другой стороны, заставить Израиль согласиться на возвращение части беженцев в пределы еврейского государства. Давление Государственного департамента и его материальные посулы обеим сторонам, с советской точки зрения, шли вразрез с решением ООН о создании на части территории Палестины независимого арабского государства, в рамках которого и должна была решаться проблема беженцев[41].

Показательна также трансформация советской позиции по Иерусалиму. Первоначально поддержав идею интернационализации Иерусалима в рамках решения Генеральной Ассамблеи ООН от 29 ноября 1947 г., Советский Союз в 1948–1949 годах фактически оказался отстраненным от разработки статута Святого города. Доработанный Советом по Опеке в апреле 1950 г. Статут Иерусалима был охарактеризован советским представителем при ООН Я. Маликом как создающий условия колониального режима для населения города[42]. 17 апреля 1950 г. Малик передал Генеральному секретарю ООН Трюгве Ли Заявление советского правительства, в котором оно, ссылаясь на то, что решение ГА об интернационализации Иерусалима не удовлетворяет ни арабское, ни еврейское население как города Иерусалима, так и Палестины в целом, отказывалось от его дальнейшей поддержки[43]. В Израиле советский демарш был воспринят как «праздничный подарок накануне дня независимости», хотя более трезвые голоса и здесь указывали, что «отход СССР от прежнего решения не связан с учетом интересов государства Израиль»[44]. Действительно, советские мотивировки по статусу Иерусалима были далеки от признания его сакрального значения для еврейского народа, его роли для еврейского самосознания.

1. 2. Конфронтация Восток-Запад и выбор Израиля

В начале 1950-х годов произошло серьезное осложнение советско-израильских отношений. Пражский процесс (ноябрь 1952 г.) и «дело врачей» в Москве (январь 1953 г.) стали свидетельством усиления антисемитских, антисионистских тенденций в политике сталинского режима и его восточноевропейских сателлитов. В Израиле эти события вызвали волну резкой критики коммунистических режимов Советского Союза и стран Восточной Европы. Причем даже руководители государства нарушили политическую сдержанность, характерную для начального этапа советско-израильских отношений. Премьер-министр Д. Бен-Гурион в письме членам правительства в январе 1953 г. высказал свое резкое неприятие большевистского режима: «Это никакое не социалистическое государство, а загон для рабов. Это строй, основанный на убийствах, лжи и подавлении человеческого духа, отрицании свободы рабочих и крестьян»[45]. В ответ на антисоветскую кампанию советская дипмиссия в Тель-Авиве рекомендовала в политотчете за 1951 г. прекратить всякую политическую поддержку Израиля в вопросах, рассматриваемых в ООН и ее органах; прекратить иммиграцию в Израиль евреев из стран народной демократии, возобновить антиизраильские публикации в печати[46]. Образ врага усиленными темпами ковался в обеих странах.

В Израиле экстремистские силы воспользовались нагнетанием враждебной атмосферы в отношении СССР и перешли к насильственным действиям: 9 февраля 1953 г. на территории советской дипломатической миссии в Тель-Авиве была взорвана бомба. Эта акция, расцененная советским правительством как террористический акт, повлекла за собой разрыв дипломатических отношений с Израилем.

Однако уже в июле 1953 г. дипломатические отношения между СССР и Израилем были восстановлены, а в 1954 г. статус дипломатических представительств обеих стран был повышен до посольств. В качестве условия восстановления дипломатических отношений советское правительство потребовало, чтобы Израиль взял на себя обязательство не участвовать в каких-либо союзах или соглашениях, преследующих агрессивные цели против Советского Союза[47].

Происходившие в Советском Союзе внутриполитические сдвиги после смерти И. Сталина ускорили