Психическая болезнь и психология - Мишель Фуко

юную больную шизофренией, у которой фиксация на этих архаических стадиях развития привела в подростковом возрасте к состоянию гебефренического ступора, при котором угнетенный субъект существовал в тревожном, размытом осознании своего голодающего тела.

2. По мере появления зубов и развития мускулатуры ребенок разрабатывает целую систему агрессивной защиты, которая знаменует первые моменты его независимости. Но в то же время происходит подчинение ребенка различным видам дисциплины – главным образом дисциплине управления сфинктерами, – и этот процесс представляет ребенку родительскую инстанцию в ее репрессивной функции. И тогда в качестве естественного измерения аффекта воцаряется амбивалентность: амбивалентность отношения к пище, желание которой удовлетворяется только в агрессивном акте укуса; амбивалентность удовольствия, которое связано как с исторжением, так и с поглощением; амбивалентность удовлетворений как дозволенных и возвышенных, так и запретных и наказуемых. Именно в рамках этой фазы возникает то, что Мелани Кляйн называет «хорошими» и «плохими объектами»; но скрытая амбивалентность тех и других еще не преодолена, и фиксация на этом этапе, который Фрейд описывает как «анально-садистическую», приводит к образованию симптомов навязчивости: противоречивого синдрома сомнения, вопрошания, импульсивного влечения, бесконечно компенсируемого строгостью запрета, предосторожностей против себя самого, влечения, постоянно останавливаемого и возобновляющегося, в диалектике строгости и потворства, соучастия и отказа, в которых прочитывается радикальная амбивалентность желаемого объекта.

3. В связи с первыми эротическими действиями, усложнением уравновешивающих реакций и узнаванием себя в зеркале конституируется опыт «собственного тела». В это время в системе аффектов главной линией развития становится подтверждение или опровержение телесной целостности; нарциссизм становится структурой сексуальности, а собственное тело – привилегированным сексуальным объектом. Всякий разрыв в таком нарциссическом контуре нарушает с трудом достигнутое равновесие, как о том свидетельствует тревога ребенка при фантазиях об угрозе кастрации со стороны родителей. Именно в этом тревожном смятении телесных переживаний зарождается истерический синдром: расщепление тела и конструирование альтер эго, где субъект читает, как в зеркале, свои мысли, желания и движения, которых этот дьявольский двойник его изначально лишает; истерическое разъятие тела, при котором из целостного телесного опыта изымаются лишенные чувствительности или парализованные фрагменты; фобическая тревога перед объектами, от которых исходит фантазматическая угроза телесной целостности больного (Фрейд описал именно в этих понятиях фобию мальчика, у которого страх лошадей прикрывал навязчивую мысль о кастрации)[11].

4. Наконец, при завершении первого периода детства осуществляется «выбор объекта»: выбор, который предполагает при гетеросексуальной фиксации идентификацию с родителем своего пола. Но этой дифференциации и принятию нормальной сексуальности противостоят отношения с родителями и амбивалентность детских аффектов: в описываемый период они еще представляют собой фиксацию – в виде ревности, смешанной с эротизмом и агрессивностью – на желанной матери, которая отказывает ребенку или отдает ему себя не полностью; такой аффект скрывает тревогу перед лицом отца, который, будучи более успешным соперником, вызывает, наряду с ненавистью, любовное желание идентификации. Это знаменитый эдипов комплекс, в котором Фрейд прочитывал, по своему убеждению, загадку человека и ключ к его судьбе; и в котором стоит, несомненно, искать самый точный инструмент для анализа конфликтов, переживаемых ребенком в его отношениях с родителями, а также точку образования многих неврозов.

Коротко говоря, каждая либидинальная стадия – это потенциально патологическая структура. Невроз представляет собой стихийную археологию либидо.

Жане подхватывает разработки Джексона, но в социологической плоскости. Спад психической энергии, свойственный болезни, делает невозможными сложные виды поведения, приобретенные по мере социального развития, и обнажает, подобно отступающему прибою, примитивные виды социальных – или даже досоциальных – реакций.

Психастенику не удается поверить в реальность своего окружения; для него это будет «слишком сложная» форма поведения. Что значит сложная форма поведения? В сущности, это такая форма, анализ которой по принципу вертикального среза обнаруживает наложение нескольких одновременных актов. Застрелить на охоте дичь – это один акт; рассказать вечером о том, что застрелил дичь, – другой акт. Но в самый момент выслеживания и убийства говорить себе о том, что убиваешь, преследуешь, выжидаешь, чтобы впоследствии представить эту эпопею другим, то есть осуществлять одновременно реальный акт охоты и возможный акт пересказа – вот двойная операция, намного более сложная, чем каждая из двух по отдельности, которая лишь представляется наиболее простой: она происходит в настоящем и содержит в себе зародыши всех временны́х актов, и в ней накладываются и перекрывают друг друга актуальное действие и сознание о будущем этого действия, то есть о том, что позже можно будет рассказать об этом действии как об элементе прошлого. Так, можно оценить сложность действия по количеству элементарных операций, обеспечивающих целостность его протекания.

Рассмотрим теперь акт «рассказа другим», который в виде возможности присутствует в ряду актов настоящего. Рассказывать, или, проще, говорить, или еще элементарнее – приказывать, также непростое действие; вначале надо сослаться на событие, или на порядок вещей, или на мир, к которому у меня нет доступа, но к которому другой может получить доступ вместо меня; затем необходимо признать точку зрения другого и согласовать ее с собственной; после требуется удвоить собственное действие (данный приказ) возможным актом, то есть выполнением моего приказа другим. Кроме того: произнесение приказа всегда предполагает воспринимающее его ухо, понимающий его ум и исполняющее его тело; в акт распоряжения включена возможность послушания. Таким образом, все описанные акты, на вид столь простые: внимание к настоящему, рассказ, речь – предполагают определенную двойственность, которая свойственна всем социальным актам. Если же психастеник находит таким изнурительным внимание к настоящему, то это происходит именно в силу скрытых в таком настоящем социальных последствий; для психастеника становятся трудными все действия, предполагающие изнанку (смотреть – быть разглядываемым в настоящем; говорить – быть обсуждаемым в речи; верить – быть убедительным в рассказе), потому что подобные акты разворачиваются в социальной плоскости. В ходе развития общества диалог приобрел значение межчеловеческой связи; это стало возможным в силу перехода от общества, застывшего в сиюминутной иерархии и допускающего лишь приказания, к обществу, в котором равенство отношений допускает и гарантирует возможность обмена, надежность прошлого, включенность будущего, обоюдность точек зрения. Больной, неспособный к диалогу, проходит такой путь социального развития вспять.

Каждая болезнь, в зависимости от тяжести, повреждает тот или иной из тех актов, которые общество в своем развитии сделало возможными, и подменяет его архаической формой поведения:

1. Вместо диалога как высшей формы эволюции языка возникает своего рода монолог, в котором субъект рассказывает сам себе, чем он занят, или в котором он ведет с воображаемым собеседником диалог, который неспособен вести с реальным партнером, как тот профессор-психастеник, который мог читать лекции только перед зеркалом. Больному становится слишком «сложно» действовать под взглядом другого, поэтому у стольких субъектов, обсессивных или психастеников, при осознании наблюдения за ними возникают феномены эмоционального