Психическая болезнь и психология - Мишель Фуко

2. Вследствие утраты обоюдной достижимости диалога и возможности ухватить речь только через ее схематический облик, который она предлагает говорящему субъекту, больной теряет управление своей символической вселенной; множество слов, знаков, обычаев, то есть всего, что есть референтного в мире людей, утрачивает встроенность в систему значимых эквивалентностей; слова и действия перестают быть той объединяющей областью, в которой встречаются намерения свои и другого, и обретают собственные, независимые значения, всеохватывающие и пугающие; улыбка перестает быть обычным ответом на приветствие и становится загадочным событием, которое не способна объяснить такая символическая эквивалентность, как вежливость; в понимании больного улыбка существует сама по себе, как символ неизвестной тайны, как выражение иронии, которая о чем-то умалчивает и угрожает. Со всех сторон подступает вселенское преследование.

3. Этот мир, идущий от бреда к галлюцинации, будто полностью происходит из патологии убеждения как общечеловеческого поведения: социальный критерий истины («верить в то, во что верят другие») теряет всякую ценность для больного; и в этот мир, который отсутствие другого лишило объективной устойчивости, он привносит целую вселенную символов, фантазмов, навязчивых идей; мир, в котором потух взгляд другого, становится проницаемым для галлюцинаций и бреда. Так, в патологических феноменах больной воссоздает архаические формы веры: древний человек не видел критерия достоверности в солидарности с другим, он преобразовывал свои желания и страхи в фантасмагории, которые связывали с реальным спутанные клубки сновидения, кажимости и мифа.

* * *

В пределе всех этих рассуждений располагаются, конечно же, объяснительные формулировки, сами граничащие с мифом: мифом, во-первых, о некоей психологической субстанции («либидо» у Фрейда, «психическая сила» у Жане), своего рода сыром материале эволюции, который, усложняясь по мере индивидуального и социального развития, отбрасывается болезнью в свое древнее состояние; и мифом о равенстве больного, первобытного человека и ребенка, которым утешает себя сознание, возмущенное проявлением у другого психической болезни, и утверждает себя сознание, скованное культурными предрассудками. Из этих двух мифов первый, будучи научным, был быстро отброшен (у Жане мы встречаем анализ поведения, а не объяснение с помощью психологической силы; психоаналитики всё больше отказываются от биопсихологического понимания либидо); второй же, напротив, будучи этическим и оправдывая больше, чем объясняя, остается действенным.

При этом нет никакого смысла устанавливать равенство между патологической личностью больного и нормальной личностью ребенка или первобытного человека. Одно из двух:

– Либо мы буквально принимаем интерпретацию Джексона: «Я представляю, что мозговые центры поделены на четыре зоны: A, B, C, D»; тогда первая форма безумия, самая доброкачественная, будет выглядеть так: A + B + C + D; «вся личность целиком – это + B + C + D; литера А дается для того, чтобы показать, в чем новая личность отличается от предшествующей ей»[12]; так, патологический регресс – это всего лишь операция вычитания; но вычитаемым в такой арифметике становится крайняя литера, которая создает личность и движет ей; таким образом, «остаток» будет не предыдущей личностью, а тем, что от нее осталось. Как же тогда сравнивать больного субъекта с «предыдущими» личностями первобытного человека или ребенка?

– Либо же мы расширяем джексоновское понимание, допуская реорганизацию личности; регресс не ограничивается подавлением или высвобождением, он устанавливает свой порядок; как писали Монаков и Мург о неврологическом распаде: «Распад не является точной противоположностью структуры… Было бы абсурдным говорить, что полупаралич – это возврат на раннюю стадию освоения движений… Здесь играет роль саморегуляция, то есть понятия чистого распада не существует. Этот идеальный процесс скрадывается постоянно действующим творческим стремлением организма к восстановлению нарушенного равновесия»[13]. Таким образом, речь больше не может идти об исходной (первобытной) личности; приходится признать специфику личности болезненной; патологическая структура психического не является врожденной, а особым образом зарождается.

Задача состоит не в том, чтобы опровергнуть исследования патологического регресса, а лишь в том, чтобы очистить их от мифов, в чем не преуспели ни Жане, ни Фрейд. Было бы бесполезно говорить, в объяснительной перспективе, что человек, заболевая, возвращается в состояние ребенка; но с точки зрения описательной вполне точным будет замечание, что больной в своей изменившейся личности демонстрирует отдельные акты, свойственные более раннему возрасту или иной культуре; болезнь обнаруживает и выдвигает на первый план проявления, которые в норме скрыты. Таким образом, регресс как таковой не стоит понимать как один из аспектов описания болезни.

Структурное понимание болезни должно для каждого синдрома проанализировать позитивные и негативные знаки, то есть описать подробности отброшенных и задействованных структур. Такое описание не дало бы объяснения патологических форм, но позволило бы поместить их в перспективу, сделавшую бы связными и понятными факты индивидуального или социального регресса, обнаруженные Фрейдом и Жане. Мы можем наметить главные линии такого описания следующим образом:

1. Неуравновешенность и неврозы представляют собой первую степень расстройства психических функций; поражение затрагивает лишь общее равновесие психологической личности, и это нарушение, часто преходящее, высвобождает только аффективные комплексы, бессознательные эмоциональные контуры, созданные в ходе индивидуального развития.

2. При паранойе общее расстройство настроения высвобождает структуру страстей, которая представляет собой лишь преувеличение привычных проявлений личности; но при этом пока остаются ненарушенными ни ясность сознания, ни упорядоченность, ни связность психической основы.

3. При онейроидных состояниях мы достигаем того уровня, когда структуры сознания уже разъяты; контроль восприятия и связность мышления исчезают; на фоне этого истончения сферы сознания появляются структуры сновидения, которые в норме высвобождаются только во сне. Иллюзии, галлюцинации, ложные узнавания проявляют в бодрствующем состоянии нарушения торможения онирических форм сознания.

4. В маниакальных и меланхолических состояниях разъятие достигает сферы инстинктов и аффектов; эмоциональное ребячество больного манией, утрата меланхоликом сознания собственного тела и навыков диалога представляют собой негативную симптоматику. Что касается позитивных симптомов заболевания, они проявляются в пароксизмах двигательного возбуждения или эмоциональных взрывах, в которых меланхолик утверждает свое отчаяние, а пациент с манией – свое эйфорическое возбуждение.

5. Наконец, в спутанных и шизофренических состояниях распад приобретает масштаб дефицита способностей; в свете того, что пространственные и временные опоры становятся слишком ненадежными, чтобы служить ориентирами, разодранная мысль движется урывками и кадрирует пустой и черный мир «психическими синкопами» или же закрывается в тишине тела, подвижность которого скована кататонией. Единственными позитивными симптомами остаются стереотипии, галлюцинации, словесные конструкции, кристаллизованные в ряде бессвязных слогов, а также резкие аффективные вспышки, прорезающие, подобно метеоритам, инерцию наступающего слабоумия.

6. Линия патологического распада заканчивается деменцией, в которой смешиваются все негативные симптомы остальных заболеваний и где распад столь глубок, что ни одна инстанция не может ему противостоять; личность исчезает, остается только живое существо.

Но такой анализ не может исчерпать всего множества фактов патологии. Он недостаточен по двум причинам:

А. Он не учитывает