Поэтика грезы - Гастон Башляр

дальше в одной из глав, – что безымянное детство лучше раскрывает человеческую душу, чем определенное детство в контексте семейной истории. Главное – чтобы образ попадал в цель. И тогда есть надежда, что он тронет струны души, не запутается в возражениях критического ума, что его не остановит тяжелый механизм вытеснения. Как просто отыскать свою душу в глубинах грез! Греза погружает нас в состояние зарождения души.

Одним словом, в нашем скромном исследовании самых простых образов заключается большая философская амбиция: доказать, что греза дарит нам целый мир души, что поэтический образ свидетельствует о душе, которая открывает свой идеальный мир – мир, в котором она достойна жить.

V

Прежде чем более точно обозначить круг вопросов, которые мы обсудим в этой работе, я бы хотел объяснить ее название.

Долгое время я хотел назвать книгу просто «Поэтическая греза» и всё же остановился на «Поэтике грезы» – тем самым я хотел подчеркнуть ту цельность, которую обретает грезящий, если он действительно верен своим мечтам, а его мечты как раз становятся связными благодаря своему поэтическому значению. Поэзия одновременно создает и мечтателя, и его мир. Ведь если ночное сновидение способно внести в душу разлад, да такой, что пережитые безумства продолжают преследовать вас и днем, то подлинная греза помогает душе испытать наслаждение покоя, радость легкой гармонии. Психологи в своем опьянении реализмом настойчиво указывают на слишком отвлеченный характер наших грез. Они не всегда готовы согласиться, что греза оплетает мечтающего нежными узами, что греза – связующий материал, – короче говоря, греза в полном смысле слова «поэтизирует» мечтателя.

За самим же мечтателем – точнее, за тем, что определяет саму суть мечтателя, следует признать силу поэтизации – назовем ее психологической поэтикой; поэтикой Души, где все психические энергии обретают гармонию.

Итак, мы хотели бы перенести всю связующую и гармонизирующую энергию с прилагательного на существительное и ввести поэтику поэтической грезы (une poétique de la rêverie poétique), подчеркивая повторением, что существительное приобрело тональность бытия. Поэтика поэтической грезы! Смелая, даже чересчур смелая задача, ведь это значит наделить каждого, кто читает стихи, сознанием поэта.

Мы, конечно, никогда не сможем до конца осуществить такой разворот, который привел бы нас от поэтического выражения к творческому сознанию. Но если бы нам удалось, по крайней мере, сделать первые шаги в этом направлении, успокоив совесть мечтающего существа, наша Поэтика грезы достигла бы своей цели.

VI

Теперь коротко о том, в каком духе написаны разные главы этого сочинения.

Прежде чем приступить к исследованию позитивной Поэтики, исследованию, которое мы по привычке осмотрительного философа подкрепили бы точными документами, нам хотелось написать главу менее очевидную – безусловно, слишком личную, – и уже во Введении мы хотели бы на этот счет объясниться. Мы выбрали для этой главы название «Грезы о грезе» и поделили ее на две части; название первой части – «Мечтатель о словах», второй – «Анимус и Анима». В этой двойной главе мы развиваем взгляды несколько рискованные, уязвимые, и, даже боимся, способные остановить читателя, которому не по душе оазисы праздности в сочинении, где обещано навести в мыслях порядок. Но поскольку мы сами пребывали в тумане грезящей психики, то обязаны были откровенно рассказать обо всех грезах, которые нас искушают, о странных грезах, которые часто нарушают наши благоразумные грезы; мы обязаны были до конца пройти привычными путаными тропами.

Мне и в самом деле свойственно мечтать о словах – тех словах, что написаны на бумаге. Мне кажется, я читаю. Вдруг какое-нибудь слово останавливает меня, я бросаю страницу. Слоги в слове начинают дрожать, прыгает ударение. Слово сбрасывает свой смысл, как слишком тяжелую ношу, мешающую грезить. Слова принимают другие значения, как будто они только что появились на свет. И вот они уже отправляются в словарные дебри на поиски новых связей, порочных связей. Сколько же мелких конфликтов приходится улаживать, возвращаясь из блуждающей грезы к нормальному лексикону!

Когда я берусь за письмо, выходит и того хуже. Под моим пером медленно раскрывается анатомия слогов. Слово оживает слог за слогом, легкая добыча для затаившихся грез. Как сохранить его цельность и подчинить привычным связям в наброске предложения, которое, может быть, придется вымарать из рукописи? Разве греза не заставляет начатое предложение ветвиться? Слово – будто почка, готовая дать побег. Как не грезить, когда пишешь: грезит перо, чистый лист дает право на мечтание. Если бы только можно было писать для себя одного… Как тяжела судьба сочинителя – кроить и снова сшивать, чтобы не потерять нить! Но если взялся за книгу о грезах, не пора ли дать волю перу и голос грезе, а еще лучше – раствориться в грезах, когда кажется, что лишь фиксируешь их?

Я – стоит ли говорить? – в лингвистике профан. Далекое прошлое слов – это прошлое, рожденное в моих грезах. Для мечтателя, грезящего словами, они переполнены безумием. Впрочем, пусть каждый, задумавшись, попробует «вы́носить» самое обычное слово, близкое и простое. И тогда из слова, которое дремало в своем значении, будто древний отпечаток в камне, расцветает нечто совершенно неожиданное[15].

Да, слова в самом деле могут грезить.

Однако признаюсь лишь в одной из своих шальных грез о словах: каждому слову мужского рода я воображаю подходящую пару женского рода, идеальную супругу. Мне нравится в два раза чаще встречать в мечтах красивые слова французского языка. Простого изменения грамматического окончания тут, конечно, будет мало – сложится впечатление, будто женский род – подчиненный. Я счастлив только тогда, когда получается найти слово женского рода у самого корня, на предельной глубине, иными словами – у истоков женского начала.

Род слов, что за развилка! Но можем ли мы быть уверены, что разделили верно? Какое знание, какое прозрение определяло первичный выбор? Словарь, похоже, пристрастен – он отдает предпочтение мужскому роду, часто обходясь с женским как с производным, подчиненным.

Отыскивать в самих словах женские глубины – вот одна из моих грез о способностях языка.

Если мы позволили себе поделиться всеми этими тщетными грезами, то лишь потому, что они подвели нас к одному из основных соображений, которые мы хотим защитить в этой работе. Если сновидение часто отмечено резкими акцентами мужского начала, то греза, как нам показалось – на сей раз по ту сторону всяких слов, – наоборот, имеет женскую сущность. Мечтание безмятежным днем, в тишине и неге – настоящая естественная греза – это неотъемлемая способность существа в состоянии покоя, одно из женских состояний души человека, будь то мужчина или женщина. Во второй главе мы попытаемся представить менее субъективные доказательства этого тезиса. Но новые идеи