Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

великих королей Польши» (Annales seu cronicae incliti Regni Poloniae). На сочинение этого обширного трактата его вдохновила «История Рима» Тита Ливия. Перечисляя языческих славянских богов, Длугош подбирает прямые соответствия из античной мифологии:

«Поляки изначально были язычниками и чтили множество богов и богинь, то есть Юпитера, Марса, Венеру, Плутона, Диану и Цереру, впав в заблуждение других племен и народов. Юпитера на своем наречии называли Еша (Yesza) <..> Марса, которого выдумки поэтов именуют начальником и богом войны, они называли Ляда (Lyada; Лада?). <..> Венеру именовали Дзыдзилелей (Dzydzilelya) <..>. Плутона прозывали Ниа (Nya), считая его богом преисподней и душ, после того как те оставляют тела, стражем. <..> Почитался у них также за бога Темпериес (Temperies), которого они называли на своем наречии Погода (Pogoda), как бы дарующим хорошую погоду; также бог жизни (deus vite), которого они называли Живье (Zywye). <..> Диана, на их наречии Дзевана (Dzewana), и Церера, Мардзана (Marzyana), получали от них величайшее поклонение и почитание»[8].

Чем не interpretatio romana? Правда, сделано это сопоставление в христианской Польше и порождено фантазией самого Длугоша, заодно придумавшего часть необходимых божеств. Позже в «Хронике Польской, Литовской, Жмойтской и Всея Руси» Матея Стрыйковского (1547–1586/1593) «идол Волоса, который считался богом скота и лесным богом» сравнивается с античным «Фавном/Паном».

Такими сравнениями изобилуют и чешские глоссы к Mater Verborum, средневековой рукописи IX века, то есть пояснения на древнечешском языке, вписанные в латинский текст. В XIX веке на них будет ссылаться знаменитый исследователь славянской мифологии и фольклора Александр Афанасьев[9]. Предполагаемая богиня весны Сива истолкована там как римская Церера (Dea frumenti, Ceres), другая ее версия, Прия, названа Афродитой, Лада – Венерой. Святовит оказывается греческим богом войны Аресом, а Перун – Юпитером.

Дополнительную интригу этой истории добавляет поддельный характер большинства глосс. Дело в том, что их обнаружил и в 1833 году опубликовал чех Вацлав Ганка. Он датировал глоссы XIII веком, что не вызывало сомнений у современников – тексты вполне соответствовали существовавшим на тот момент знаниям о древнечешском языке. Но в конце XIX века чешский филолог Адольф Патера провел палеографический анализ глосс, поставив под сомнение их подлинность. В итоге сейчас только 339 из 1200 глосс считаются оригинальными. Остальные же явно добавили в XIX веке. Вероятно, это сделал сам Ганка, типичный представитель эпохи романтизма, выступавший за национальное возрождение. Несмотря на доводы Патеры, авторы разных текстов о славянской мифологии до сих пор пытаются использовать глоссы к Mater Verborum как источник.

Попытку сопоставления славянских и античных богов можно наблюдать в трудах многих русских авторов XVIII века – например, Михаила Ломоносова, одного из самых ярких представителей российской науки того времени. Уже работая над «Российской грамматикой», он отождествлял Перуна с Юпитером. А в «Древней российской истории» однозначно считал «древнее многобожие в России» «сходствующим с греческим и римским».

Стремясь убедить читателя в этом сходстве, Ломоносов восклицает:

«Что значат известные в сказках полканы, из человека и коня сложенные, как греческих центавров? Не гиганты ли волоты? Не нимфы ли в кустах и при ручьях сельскою простотою мнимые русалки? Не соответствует ли царь морской Нептуну, чуды его тритонам? Чур – поставленному на меже между пашнями Термину?»[10].

Подобные параллели по принципу подобия сами по себе вполне допустимы. Их можно рассматривать как раннюю форму сравнительной мифологии, которую исследователи и сейчас используют в различных областях – например, в случае Перуна и Зевса как богов-громовержцев, существующих в разных культурах. Однако многие из сопоставлений Ломоносова так же условны, как и отождествления в «Хронике» Длугоша.

Кентавр-«полкан», видимо, явился в сказочные повести восточных славян только в Средние века из западноевропейской традиции как персонаж «Повести о Бове Королевиче». Причем изначально так называли персонажа с песьей головой, а не полуконя.

Идею русалок-нимф Ломоносов, видимо, заимствовал у историка Татищева. А тот, в свою очередь, ссылался на «Мауроурбина», то есть «Царство славян» Мауро Орбини (Орбинича), амбициозную компиляцию, изданную в 1601 году. Нимфы – низшие божества природы и плодородия в античной мифологии. У русалок из славянского фольклора действительно есть общие черты с нимфами – связь с водой, тема плодородия. Но русалки в целом воспринимались более негативно, хотя нимфы иногда тоже похищали смертных, вроде прекрасного Гиласа. Предложенное Ломоносовым отождествление Чура с Термином (лат. Terminus), божеством границ в Древнем Риме, успешно перекочует в работы позднейших авторов, но затем подвергнется критике в XX веке, как и сама идея существования славянского бога с именем Чур[11].

В поисках сказочного прошлого

Что было известно о славянской мифологии и русском фольклоре к началу XVIII века?

Прямо скажем, немного.

Например, Татищев в своей «Истории» ссылался на средневековую хронику Гельмольда, Матея Стрыйковского, Мауро Орбини и русские летописи. В том числе на не дошедшую до нас Иоакимовскую летопись, реальность и подлинность которой были поставлены под сомнение уже в XVIII веке и до сих пор вызывают споры.

Ломоносов указывает круг своих источников в отчете о работе над «Российской историей» за 1751–1756 годы. Помимо доступных ему древнерусских летописей и тома «Истории» Татищева, там есть хроники Гельмольда и Арнольда Любекского XII века, а также сочинения западных авторов XVI–XVII веков.

А Михаил Попов в 1768 году сообщает в предисловии к «Описанию древнего славенскаго языческаго баснословия»: «Материя, составляющая сию книгу, выбрана мною из Славенороссийского древнего летописца, из Российской истории покойного господина Ломоносова, из историографии о начале происхождения Славенского народа Г. Мавроубина, из некоторых летописных российских летописцев, из простонародных сказок, песен, игр, и оставшихся некоторых обыкновений». То есть Ломоносов, Орбини, летописи, фольклор.

Основным источником становились довольно скупые сведения летописей, русского варианта хроник и анналов, многие из которых известны не в оригинальной версии, а по более поздним версиям-спискам. Особенное значение традиционно придавалось «Повести временных лет». Как считается, она была создана в Киеве в 1110-х годах и послужила основой для большинства сохранившихся летописей. В XVIII веке в «Повести временных лет» видели самую первую русскую летопись, созданную одним человеком, преподобным Нестором Печерским.

Важно понимать, что в XVIII столетии мы имеем дело не с учеными в современном понимании этого слова. Та же история как академическая наука в этот период только складывается. Исследователи-первопроходцы, «универсальные люди», одновременно занимались исследованием прошлого, ставили химические опыты и писали нравоучительные пьесы.

Исторические сочинения XVIII века прямо отражали политические взгляды автора, а восприятие прошлого было довольно категоричным. Дело не ограничивалось обсуждением русской государственности. Актуальным был сам вопрос о происхождении русского народа как такового, что вызвало уже в середине XVIII века яростную дискуссию двух лагерей. Сторонники