Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков - Федор Михайлович Панфилов

с любителями цифровых технологий. В XXI веке значение IT-отрасли постоянно возрастает, а нишевые хобби становятся известными франшизами, приносящими большой доход. И вот уже гик-культура в ее упрощенной версии оказывается полноправной частью масскульта.

Теперь давайте разберемся с тем, что же мы ищем в океане масскульта. Ведь к самому словосочетанию «фантастическая Русь» тоже могут возникнуть вопросы. Почему, например, фантастическая, а не сказочная? Русь, а не Россия? И где вообще в этом названии славяне и мифология?

Мне требовалось условное обозначение, которое емко передавало бы основную тему книги. И прилагательное «фантастический» стало компромиссным вариантом. Само использование слов «миф» или «сказка» в названии чревато путаницей. Во многом потому, что в массовом сознании эти понятия часто сливаются вместе. Действительно, миф и сказка могут быть очень похожи по форме, но при этом различаться по функциям. В. Я. Пропп, отмечая разнообразие трактовок термина «миф», обозначал его для себя как «рассказ о божествах или божественных существах, в которых народ верит»[1]. То есть герой мифа и герой сказки могут совершать одинаковые подвиги, но в мифе это деяния почитаемого предка/божества, а в сказке – просто история персонажа. Сказка не претендует на достоверность, историчность. Миф же передает знание о мире, объясняет реальность. В определенном смысле даже современный масскульт содержит мифологические элементы. Сказка, опять же, может быть не только фольклорной, но и литературной. А былина, которую нередко смешивают со сказками или мифами, вообще относится к героическому эпосу. Песни о деяниях героев могут содержать мифологические мотивы, но сами по себе мифами не являются. Нельзя их считать и сказками, потому что эпические песни сохраняют за собой право на достоверность. Кстати, изначально эти произведения назывались «старинами», а термин «былина» ввел в XIX веке этнограф и фольклорист И. П. Сахаров.

Прошлый век породил такое понятие, как «фейклор» (англ. fake lore, сочетание слов fake «фальшивый, поддельный» и lore «знания, комплекс традиций, передаваемых внутри определенной группы»). Его придумал в 1950 году американский фольклорист Р. М. Дорсон как антитезу фольклору. Речь идет о вымышленных традициях и культурных практиках, которые выдаются за традиционные, существовавшие испокон веков, но возникли сравнительно недавно. Грубо говоря, если вы вдруг решили поклоняться дубу в своем саду, потому что чувствуете связь с природой, то это придуманная вами новая практика. А вот если вы прочитали, что когда-то ваши далекие предки поклонялись силам природы, и теперь возрождаете древнюю традицию Жрецов Дуба, только все ритуалы основаны на рассказах вашего соседа-дачника, наделенного богатым воображением, а ни одного внятного источника по теме не существует – это уже и есть фейклор.

«Реконструкции» утраченных традиций и представлений, о которых нет почти никаких сведений, зачастую связаны с развитием национального самосознания и ростом интереса к прошлому. Одним из ярких примеров фейклора называют неодруидизм в Великобритании. Марк Уильямс в своей работе 2021 года пишет о феномене друидомании, одержимости загадочными языческими жрецами, о чьих ритуалах практически ничего не известно. Шотландский журналист, фольклорист и поэт Льюис Спенс в 1905 году опубликовал книгу «Тайны древних бриттов». Там утверждалось, что средневековые валлийские барды сохранили древние ритуалы, дошедшие до нас в виде «Бартас» (т. е. «Поэтического искусства»). Эта посмертно изданная рукопись каменщика Эдварда Уильямса, известного под псевдонимом Йоло Моргануг, вызывала сомнения уже в конце XIX века, но Спенса это не остановило. Современные специалисты по кельтской культуре уверены, что Йоло выдавал свои сочинения за древние тексты, хотя и был по-своему незаурядным валлийским поэтом эпохи романтизма. Книги Спенса же переиздавались большим тиражом в конце XX века, продолжая вдохновлять любителей друидизма.

Фейклор представляет собой великолепную питательную среду для масскульта. Да и само противопоставление фольклора и фейклора напоминает конфликт между консервативной традиционной культурой и постоянно меняющейся массовой. Конечно, когда вымышленные образы преподносят в качестве существовавших испокон веков, это содержит в себе потенциальную опасность. Поэтому важно отделять псевдофольклор от настоящей народной традиции и воспринимать его как то, чем он является – по сути, ролевую игру, фэнтезийную интерпретацию прошлого. При этом сама возможность изменения и перерождения фольклорных образов в масскульте не является злом. Придуманные Йоло церемонии до сих пор ежегодно воспроизводятся во время Национального эйстедвода, фестиваля валлийской музыки и поэзии. Участники празднеств уже прекрасно знают, что ни с какой древней традицией это не связано, но все равно видят в этом проявление национальной идентичности.

С мифологией опять же все сложно. Уже в позднее Средневековье и Раннее Новое время возникает явление, которое сейчас часто называют кабинетной мифологией. То есть фиктивные реконструкции прошлого, в том числе и образы мифологических персонажей, придуманные исследователями. Иногда это следствие ошибки (например, неправильно прочитанного слова в источнике), иногда – сознательная мистификация. Как мы увидим, особенно такое развлечение было характерно для романтиков XVIII–XIX веков. Эти по-своему замечательные люди не стеснялись творчески заполнять лакуны знаний о прошлом. Но на самом деле смелые гипотезы ряда позднейших исследователей тоже балансируют на грани кабинетной мифологии.

Вот значения, которые Большой толковый словарь русского языка[2] приводит для прилагательного «фантастический»: «созданный фантазией, не существующий в действительности», «проникнутый фантастикой; основанный на фантастике», «совершенно невероятный, неправдоподобный», «волшебный, удивительный, редкостный», «странный, необычный, нелепый», «выдающийся, исключительный».

Все они вполне подходят для этой книги. Ведь она не претендует на воссоздание прошлого, на очередную реконструкцию славянской мифологии, на препарирование русского фольклора. Наоборот, прежде всего меня интересует то, как это делали и делают другие люди, и то, как массовая культура переваривает результат. Невозможно анализировать мифологические и фольклорные образы в масскульте, не разобравшись, откуда же они взялись. Поэтому я и пишу о том, как восприятие прошлого меняется на протяжении веков, а идеи, рожденные одной эпохой, влияют на другую. Меня не интересуют громкие разоблачения, моя задача – подробно, внятно и доступно рассказать о разных попытках понять и интерпретировать наше языческое прошлое. Поэтому в поле зрения попали и кабинетная мифология, и пресловутый фейклор. Безусловно, при этом я даю оценку разным теориям, обозначаю явные фальсификации и вымышленные факты.

Замечу, что не разделяю многовековой традиции подыскивать «реалистичные» объяснения для всех мифологических и фольклорных образов, в том числе присутствующих в летописных источниках. В XVIII веке М. В. Ломоносов пытался объяснить летописный рассказ о превращении князя Волхва в крокодила тем, что персонаж «разбойничал и по свирепству своему от подобия призван плотоядным оным зверем»[3]. Спустя почти два века русский филолог, фольклорист и византинист М. Н. Сперанский стремился «связать содержание изучаемой былины с фактом, или точно засвидетельствованным нашими письменными памятниками, или закрепленным устным преданием, или же нами предполагаемым на основании указаний из других областей нашего прошлого»