Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

Вблизи его взгляд был ещё интенсивнее. Янтарь с огнём внутри, который выжигал каждую мысль, каждое слово, оставляя только пустоту и это странное, тянущее ощущение в животе.

— Скажи мне, смертная, — произнёс он тихо, склоняясь ближе. Запах усилился — осенние листья, дым, что-то пряное и сладкое, что заставляло голову кружиться. — Ты правда думаешь, что это маскарад?

Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

— А что ещё? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Он улыбнулся, и улыбка на этот раз была настоящая, обнажающая белые зубы. Челюсть напряглась — едва заметно, но я видела. Ноздри раздулись, как у зверя, который учуял добычу.

— Тогда объясни мне вот что, — он поднял руку — изящную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали золотые кольца, и пальцы сжались в подобие когтей — и щёлкнул.

И мир взорвался светом.

Не яркой вспышкой. Не ослепительным сиянием.

Нет.

Это было мягкое, золотистое свечение, которое разлилось от него волнами, окутало поляну, деревья, толпу и коснулось меня.

Я вздрогнула.

Воздух задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. И все вокруг — каждый танцор, каждая маска, каждый костюм — изменились.

Женщина в маске совы, которая только что передавала меня в хороводе, сбросила её — но под ней не было человеческого лица. Глаза были слишком большими, круглыми, золотыми, без белков. Перья росли из кожи — не приклеенные, росли, настоящие, мягкие, вдоль линии челюсти, на лбу, спускаясь к плечам.

Мужчина с оленьими рогами повернул голову, и я увидела, что рога не надеты на маску. Они росли из его черепа — настоящие, костяные, ветвящиеся, покрытые бархатом молодых побегов.

Девушка с венком из рябины улыбнулась мне через поляну, и кожа её лица была зеленоватой, покрытой тонким узором из листьев, как татуировка, но не нарисованная — часть её.

— Что за... — прошептала я, глядя на толпу, которая больше не казалась толпой людей в костюмах.

Руки задрожали. Пальцы сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.

Это галлюцинации. Вино было отравлено. Или я упала в лесу, ударилась головой, и сейчас лежу без сознания где-то между деревьями, а это всё предсмертный бред.

Но они смотрели на меня. Десятки, сотни нечеловеческих глаз, светящихся в темноте.

Ноги попятились сами — один шаг назад, потом ещё — инстинкт, древний и животный, кричал: беги, беги, беги.

Я остановилась.

Силой вдавила босые пятки в грязь и заставила себя замереть.

Мейв О'Коннор не бежит. Ни от кого. Даже от... чего бы это ни было.

Сердце колотилось так, что грудь болела. Руки дрожали — предательски, унизительно. Я спрятала их за спиной, сцепив пальцы так крепко, что суставы побелели. Но я стояла.

Подняла подбородок. Встретила взгляды этих нечеловеческих глаз — один за другим, не отводя, не моргая.

Я не боюсь.

Я не боюсь.

Боже, я боюсь.

— Добро пожаловать в Подгорье, смертная, — произнёс голос за спиной, бархатный и насмешливый.

Я резко обернулась.

Король стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах осени, исходящий от него. Корона на голове светилась мягким золотым сиянием, отбрасывая блики на его лицо.

И уши.

Я раньше не заметила их из-за волос, но сейчас — когда он стоял так близко, когда свет падал под правильным углом — я увидела.

Они были заострёнными.

Не просто оттопыренными, не деформированными. Изящно заострёнными, вытянутыми, поднимающимися вверх над головой, как у эльфов из сказок, которые мне читала тётка.

Пульс застучал в ушах — громко, оглушительно, заглушая всё остальное.

— Это... — начала я, но голос сорвался.

— Реальность? — подсказал он, склоняя голову набок, и острые уши слегка дёрнулись — как у кота, который прислушивается к звуку. — Да, смертная. Это реальность.

Он сделал шаг ближе, и я отступила — инстинктивно, не думая — но спина упёрлась во что-то твёрдое. Ствол дуба.

Он положил ладонь на кору рядом с моей головой — медленно, не торопясь, давая мне время увидеть каждое движение. Пальцы раскрылись, прижались к стволу, мышцы предплечья напряглись. Вторая рука легла с другой стороны, загоняя в угол, не касаясь, но окружая.

Клетка из плоти и силы.

— Ты выпила наше вино, — прошептал он, и дыхание коснулось моей щеки, тёплое, пахнущее мёдом. Его грудь оказалась в нескольких дюймах от моей — так близко, что я чувствовала каждый удар его сердца, каждое напряжение мышц, каждую волну жара, исходящую от кожи.

— Ты танцевала в нашем хороводе. Ты пересекла границу между мирами в ночь Самайна, когда завеса тоньше всего.

Его взгляд впился в мой, пронзительный, без пощады. Зрачки расширились — чёрные омуты в янтарном море.

— И теперь, смертная, ты должна заплатить, — выдохнул он, и голос стал ниже, темнее, вибрировал где-то в груди.

Пальцы скользнули по моей щеке — едва касаясь, но кожа вспыхнула под этим прикосновением, как от ожога. Большой палец провёл по скуле, спустился ниже, очертил линию челюсти, задержался у пульсирующей точки на шее.

Между бёдер пульсировал голодный жар — постыдный, невозможный для игнорирования. Нутро сжалось, расплавленное и жадное, требуя чего-то, чего я не хотела признавать.

— Заплатить? — Я заставила себя встретить его взгляд, подняв подбородок так резко, что наши лица оказались на волосок друг от друга. — Чем именно?

Он улыбнулся — медленно, опасно. Ноздри раздулись, вдыхая мой запах. Челюсть напряглась, как будто он сдерживался.

Его свободная рука опустилась к моей талии — не касаясь, но так близко, что я чувствовала тепло его ладони сквозь тонкую ткань блузки. Пальцы раскрылись, зависли в миллиметре от моего бока.

— У меня есть вопрос к тебе, смертная, — прошептал он, и голос стал ещё ниже, почти рычанием. — Ты девственница?

Я моргнула, ошарашенная.

— Что? — вырвалось у меня.

— Ты…. Девственница? — повторил он, не отводя взгляда. Большой палец на моей шее начал медленно поглаживать пульсирующую точку — вверх-вниз, вверх-вниз, гипнотизирующе. — Потому что, если да, то это меняет условия.

Мой мозг споткнулся об этот вопрос, пытаясь понять, к чему он клонит.

— Нет, — выдавила я, и голос прозвучал хрипло. — Не девственница. Это... какое это вообще имеет значение?

Его улыбка стала шире. Глаза вспыхнули — буквально, золотые искры пронзили янтарь.

— Всё значение, — выдохнул он. Пальцы на