Книги и их создатели. Печатники, издатели и мечтатели, которые открыли книжное дело - Адам Смит

фунта, 6 шиллингов и 8 пенсов. Здание чуть к западу от Шу-лейн было просторным: три или, может, четыре этажа и чердак. Книги де Ворда, напечатанные примерно в тот период, содержат в различных вариантах фразу «Отпечатано на Флит-стрит под знаком солнца мной, Винкином де Вордом», — следовательно, на здании, которое по таверне в нем называли «Сокол», видимо, висела соответствующая вывеска. Солнце появляется и в верхней части марки, которой он обозначал книги, совмещая свою личность с личностью бывшего учителя. В начале карьеры де Ворд вообще пользовался маркой Кэкстона, но, даже после того как все-таки решил заменить ее собственной, все равно остановился на пересмотре изначального варианта. Наверняка ему в голову приходили различные каламбуры: плодовитый печатник Ворд (Worde), который имеет дело со словом (word), профессиональный сын (son) Кэкстона c мастерской под вывеской с солнцем (sun).

Давайте представим яркое утро в 1501 году. Де Ворд выглядывает из окна своего лондонского дома на Флит-стрит. К самой улице, очень оживленной, прижаты дома поменьше, в них живут шапочники и другие ремесленники и держатели таверн. Вдоль Шу-лейн расположились переплетчики. Более солидные дома, отделенные от улицы садами, принадлежат в основном духовенству — аббатам и епископам, занимающим церковные посты вдали от столицы. В 1509 году здесь прошествует процессия с юным Генрихом VIII и королевой Екатериной, но этим утром все идет как обычно и какой-то слуга черпает воду из источника у печатни. Левее над домами возвышается собор Святого Павла, во дворе которого образовался центр книготорговли. Дубильни источают вонь. Вдоль реки Флит, давшей улице название, выстроились лодки торговцев устрицами и сельдью. Повсюду толчея, гомон, крики. Де Ворд выходит из дома, направляется вправо, борясь с людским потоком, и через три минуты достигает 500-летней Западной церкви Святого Дунстана. Он останавливается, слушает возгласы уличных торговцев и размышляет о жизни теперь и о тех, кто ходил по той же улице много веков назад. Сам он — прихожанин церкви Святой Бригитты и уже завещал похоронить себя там. Она расположена в двух шагах от печатни, чуть в стороне от Флит-стрит, и выстроена на месте, где до этого уже сменилось семь церквей и где когда-то — очень и очень давно — стояла древнеримская вилла. Со времен де Ворда там произошло еще две перемены: после Великого лондонского пожара 1666 года ее перестроили по проекту Кристофера Рена, а в декабре 1940 года в нее попала немецкая бомба, и последовала реставрация. Но свежим сентябрьским утром 1501 года ничего этого еще не произошло и как раз начинали звонить колокола.

Де Ворд вел свое дело в новом центре книгопечатания: Флит-стрит как раз становилась международным центром печатного слова. Немного дальше по этой улице, в доме номер 188 к западу от церкви Святого Дунстана и напротив таверны «Старый петух», держал типографию его главный соперник — родившийся в Нормандии печатник Ричард Пинсон. После смерти Кэкстона в 1492 году де Ворд девять лет продолжал вести бизнес в его типографии в Вестминстере, в сени аббатства. Лишь потом он переехал на две мили восточнее и оказался здесь. Книга «Чудеса нашей благословенной девы»[6] 1496 года, согласно указанию в ней, была «печатана в Вестминстере, в доме Кэкстона, мной — Винкином де Вордом», — вероятно, речь идет об одном из помещений, арендованных Кэкстоном в этой обители. Де Ворд унаследовал и небольшую печатню рядом со зданием капитула аббатства. Учитывая его рьяное желание чтить своего учителя и напоминать о нем, переезд на Флит-стрит, где царила совсем другая культура, наверняка дался ему нелегко: пришлось отказаться от близости ко двору в пользу мира более популярной англоязычной рыночной печати. Возможно, де Ворд переживал даже, что его шаг огорчил бы Кэкстона, а может, предчувствовал какое-то грандиозное предприятие. Это был переход к тому рынку печатной продукции, который нам теперь знаком.

Самая ранняя имеющаяся у нас иллюстрация из его типографии выглядит для современных глаз чудесным и причудливым смешением документальности и аллегории. Она содержится в труде о неизбежности смерти, вышедшем в Лионе в 1499 году — примерно в то время, когда де Ворд строил свою репутацию после кончины Кэкстона. Смерть настигнет каждого, объявляет эта французская книга, причем скоро и независимо от ранга и богатства, от ремесла, усилий и добродетельного труда.

Одна из многих сцен с танцем смерти происходит в печатне. Усмехающаяся Смерть прикосновением столь же мягким, сколь неизбежным призывает к себе наборщика с верстаткой и текстом, указывает на грядущую жизнь рабочему у станка и красильщику с поднятым мешочком для нанесения чернил. Люди в ее власти, но ей неподвластны созданные ими книги, и, если считать эту гравюру аллегорией человеческой смертности, она становится и ранним заявлением о жизнеспособности печатного слова, признанием, что изданная книга — порождение растворившихся в истории человеческих рук, своего рода след, предмет, который проходит сквозь время и через поколения.

Как выглядела типография де Ворда? Что мы увидели бы, распахнув двери переоборудованной таверны и войдя внутрь? У нас нет рассказов свидетелей, но воображению очень помогут аналоги: небольшие печатни XVI и XVII веков были типичны и устроены схожим образом. Такое место служило и мастерской, и домом. В одном помещении могло стоять три-четыре печатных станка. К ним был приставлен тискальщик — специальный рабочий, обычно крепкого телосложения, который дергал за рычаг, чтобы повернуть винт, прижимающий бумагу к форме с набранным металлическим шрифтом, и со всей силой удерживал давление пару секунд, чтобы обеспечить контакт. Второй рабочий — красильщик — смазывал шрифт краской с помощью специального кожаного мешочка и осматривал напечатанный лист, когда пресс поднимался. «Печатню под солнцем» не строили специально для этой цели, а потому она почти наверняка была забита механизмами и людьми, в ней виднелись следы переделок и импровизации с доступным пространством. Помещение, должно быть, тесное и, скорее всего, темное. Мерцают свечи. На длинных веревках, как сохнущее белье, висят свежие листы. В окнах не стекла, а бумага — дешевый способ защитить от света напечатанный текст. Летом тут душно, зимой с такими окнами очень холодно. Все усеяно бумагой — старыми корректурными оттисками и различными обрывками. Ей предстоит стать покрытием окон, оберткой, заполнить тонкие щели между шатающимися литерами. Здесь царит дух бережливости, стремление использовать все до последнего. Еще тут дурно пахнет: от рабочих, которые трудятся по 12 часов в сутки и выдают по 250 листов в час; сильным щелоком, который булькает в бадье и нужен для очистки свинцового шрифта; разлитыми на полу напитками, которые каждую пару часов приносит молодой подмастерье. В котле над дровяной печью кипит льняное масло, оно почти готово к смешиванию с сажей и янтарной смолой для получения краски. Наконец, тут есть ведра мочи, в которой замачивают на ночь кожаные мешочки, чтобы снова их размягчить.

За печатным