Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

на своем маленьком деревянном подголовнике[9], но, несмотря на все мои старания, к утру у меня обязательно выбивался одинокий завиток где-нибудь возле шеи, а на петле у макушки появлялись предательские волны. Как же я завидовала длинным прямым локонам придворных дам, нарисованных на картинах, что висели у меня в комнате!

Однажды я не выдержала и резко ответила няне, пытавшейся утешить меня во время очередного парикмахерского «распрямления». Добрая старая Иси сразу же меня простила, но дерзость услышала матушка и велела зайти к ней. Помню, я мрачно поклонилась и села перед ее подушкой. Строго посмотрев на меня, матушка сказала:

— Эцу-ко, разве ты не знаешь, что вьющиеся волосы подобны шерсти животного? Дочь самурая не должна быть похожа на зверя.

Мне стало очень стыдно, и больше я никогда не позволяла себе жаловаться на мучения от вылитого на голову обжигающего чая с эфирным маслом.

Когда мне исполнилось семь лет, я пережила такое унижение, что мне до сих пор больно об этом вспоминать. Празднование семилетия — очень важное событие в жизни японской девочки, сродни первому выходу в свет для юной американской леди. Все наши родственницы собрались на праздник, где я, одетая в новые красивые одежды, сидела на почетном месте. Волосы мои были тщательно уложены, однако день выдался дождливый, и, видимо, несколько завитков все же вырвались на волю из своей строгой тюрьмы. И вот я услышала, как одна из тетушек обронила:

— Не стоило одевать Эцу в такой красивый наряд. Он только подчеркивает ее ужасные волосы.

Как глубоко может чувствовать ребенок! Мне захотелось немедленно провалиться внутрь своего прекрасного кимоно, которым я так гордилась. Но я сидела, не двигаясь, глядя прямо перед собой. В следующую минуту Иси принесла рис. Няня с болью посмотрела на меня, и я поняла, что она все слышала.

Тем вечером, когда няня пришла помочь мне раздеться, она не сняла с головы полотенце, которым японские слуги прикрывают волосы во время работы. Меня это очень удивило, потому что считалось непочтительным появляться перед хозяевами с покрытой головой, а Иси всегда была сама учтивость. Вскоре я узнала причину. Сразу после праздничного обеда няня отправилась в храм и, отрезав свои прекрасные прямые волосы, положила их перед алтарем, моля богов передать их мне. Моя дорогая Иси! Сердце до сих пор наполняется благодарностью при мысли о твоей искренней жертве.

Кто сможет теперь сказать, что бог не отозвался на старания пусть и невежественной, но любящей души спасти от унижений дорогого сердцу ребенка? Ее молитва была услышана, и позже рука судьбы направила меня в те края, где мои вьющиеся волосы не приносили мне больше ни стыда, ни страданий.

Глава III. Китайские дни[10]

Когда я была ребенком, никаких детских садов не было. Но еще до того, как по нынешним нормам меня могли бы определить в школу «для детей старше шести лет», я получила хорошую основу для своих будущих занятий историей и литературой.

Моя бабушка любила читать, и уютными вечерами долгой снежной зимы мы, дети, проводили много времени, сидя у жаровни и слушая ее рассказы. Так, еще совсем маленькой, я познакомилась с нашими мифами, жизнеописаниями великих исторических личностей Японии и сюжетами знаменитых романов. Кроме того, из уст бабушки я узнала много классических преданий. Старшую сестру учили как всех девочек, меня же ожидало иное — по той причине, что мне предстояло стать монахиней. Дело в том, что я родилась с пуповиной, обвитой вокруг шеи — как четки. В те дни это считалось прямым указанием Будды. И бабушка, и матушка искренне верили предзнаменованию, и, поскольку в японской семье управление домом и образование детей считаются исключительно делом женщин, отец молча принял их решение дать мне монашеское образование. Однако он сам выбрал мне в учителя своего знакомого священнослужителя — очень образованного человека, который уделял больше внимания самим доктринам Конфуция, чем ритуалам храмового богослужения. На этих доктринах строилась вся классическая литература, а отец считал принципы Конфуция высшим нравственным учением всех времен.

Учитель всегда приходил к нам в дни «троек» и «семерок» — то есть в третий, седьмой, тринадцатый, семнадцатый, двадцать третий и двадцать седьмой день месяца. В соответствии с лунным календарем, принятым у нас, месяц делили на декады, а не на недели, как это делается в солнечном календаре.

Мне очень нравились наши занятия. Величественная внешность учителя, строгость манер и требуемое от ученика безоговорочное послушание взывали к моему актерскому инстинкту. Но больше всего мой детский разум впечатляла обстановка, в которой проходили занятия. В эти дни комнату готовили с особой тщательностью и всегда одинаково. До сих пор закрываю глаза и вижу все так же ясно, будто была там час назад.

Просторную светлую комнату от выходившего в сад крыльца отделяли раздвижные бумажные двери, украшенные тонкими деревянными решетками. Напольные циновки с черной каймой со временем пожелтели, но всегда были безупречно чистыми. В комнате имелся письменный стол с книгами, а в священной нише висел свиток с изображением Конфуция. Перед ним стояла небольшая подставка из тикового дерева, предназначенная для благовоний, над которой обычно в такие дни клубился тонкий дымок. Учитель садился рядом с нишей, его серая мантия ниспадала прямыми, величественными складками, через плечо была перекинута лента из золотой парчи, а на левом запястье висели хрустальные четки. На неизменно бледном лице глубокие, искренние глаза, выглядывающие из-под монашеской шапочки, казались какими-то колодцами, выстланными мягким бархатом. То был самый смиренный и праведный человек, какого я когда-либо встречала. Спустя годы учитель доказал, что благочестивое сердце и прогрессивный ум могут сопутствовать друг другу — его отлучили от канонической школы за отстаивание реформы, объединявшей верования буддизма и христианства. Случайно или умышленно, мой отец — человек широких взглядов, но в то же время настроенный консервативно — выбрал мне в учителя именно этого просвещенного монаха.

Я занималась по книгам, предназначенным для мальчиков — девочки обычно не изучали китайскую классику. Мои первые уроки были по Четверокнижию[11], которое составляют трактат «Дайгаку» — «Великое учение», наставление о том, как мудрое использование знаний ведет к добродетели; трактат «Чуйо» — «Срединное и неизменное» о неизменности универсального закона; трактаты «Ронго» и «Моей», содержащие биографию Конфуция, поучительные случаи из его жизни и высказывания, собранные его учениками.

Мне было всего шесть лет, и, конечно, я ничего не понимала в этих сложных книгах. Мой разум наполнялся множеством слов, в которых скрывались глубокие смыслы, но тогда