Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

сочилась кровь. Мать осторожно размотала платок. Картина, которую мы увидели, была ужасна. Большой палец правой руки держался у нее почти только на сухожилии – настолько глубоко порезала она его серпом, обращаться с которым у нее, естественно, большой сноровки не было… Каким-то чудом палец зажил, и пианизм ее не пострадал».[22]

Раннее духовное и интеллектуальное развитие оказало влияние на всю ее жизнь. На семнадцатилетие родители подарили ей дневник. Он стал для девушки неким стимулом для упорядочения мыслей. Первая из них такая: «30 VIII 1916 г. – Приехала в Петроград и начинаю жить для искусства». Затем последовало не менее возвышенное заявление: «Я не утверждаю, что мой путь универсальный, я знаю, что есть и другие дороги. Но чувствую, что мне доступен лишь этот; все божественное, духовное впервые явилось мне через искусство, через одну ветвь его – музыку. Это мое призвание».[23] Так называемый Невельский дневник, написанный в Петрограде и в родном городе Марии, свидетельствует о ее интеллектуальных и духовных поисках в этот период становления личности.

Когда Юдиной исполнилось восемнадцать лет, она попала в водоворот революции и политических перемен. Учитывая ее происхождение и то, что она разделяла взгляды русской интеллигенции в последние тяжелые годы царизма, неудивительно, что Юдина с энтузиазмом встретила Февральскую революцию 1917 года и отречение царя. Она недавно поступила на петроградские женские бесплатные учительские курсы Лесгафта[24]. Их преподаватели придерживались демократических взглядов и участвовали в политических волнениях. Юдину тоже охватил революционный пыл, захлестнувший Петроград. Тогда Россия впервые, на короткое время, почувствовала вкус демократии.

Когда в здание курсов Лесгафта явилась милиция с приказом прекратить их работу, Мария присоединилась к уличной толпе:

«В те дни, выйдя из дому, стихийно направилась с потоком людей и добрела и до района консерватории, и до курсов, о коих уже кое-что знала; там кипела – тоже стихийно – жизнь: кого-то кормили, кого-то вооружали, кого-то перевязывали, требовались люди грамотные, прыткие, храбрые… Я немедленно "пригодилась". В первом этаже, в одной из аудиторий, был склад оружия. Вооружали выпущенных из "Литовского замка" – тюрьмы поблизости. И я вооружала, кого мне велели; я подчинялась тоже стихийно и бездумно – велели что-то ради народа, стало быть, хорошо <. > Мне, между прочим, тоже выдали винтовку – заряженную – и научили обращению с нею: но она, негодная, все-таки однажды самосильно выстрелила, и, прошед сквозь четыре этажа, пуля, слава Богу, на 5-м никого не ранила! Меня не покарали, не наказали, только весь день дразнили, подшучивая – эх, мол, вояка! – и все-таки еще показали некие правила стрельбы – и все обошлось!»[25]

После этого приключения к Юдиной зашли ее подруга Евгения Оттен (будущая крестная мать) и ее сестра Вера. Они вспоминали, как Мария, смеясь, рассказывала о том, как она и ее товарищи, как оказалось, «раздавали оружие убийцам и ворам».[26] Затем Юдина поспешила домой на улицу Пушкина, где жила на квартире со старшими сестрами Флорой и Анной. Флора училась в Психоневрологическом институте имени Бехтерева, а Анна была студенткой естественных наук на курсах Лохвицкой-Скалон. Успокоив их, что она жива, Мария поспешила вернуться к своим товарищам по революционным делам. Милиция проводила перепись населения. «Мы все прикрепили красные ленточки к своим пальто и ходили к людям группами по 2–3 человека, чтобы зафиксировать "состав" населения». Однажды в этой суете Юдина случайно столкнулась со своим кумиром, профессором Черепниным:

«Николай Николаевич остановился с изумлением как вкопанный. "А мы вас искали, недоумевали, беспокоились! – воскликнул он. – Что это такое?" – и он дотронулся до милицейской повязки… Я пришла в смятение, в сознании вновь вспыхнули увертюры Вебера, симфонии Шуберта, Моцарта, моя игра в студенческом оркестре на литаврах, я ничего не могла возразить и только что-то промямлила про долг перед народом <..> Черепнин глядел на меня <..> с симпатией учителя к "обезумевшему" ученику».[27]

Юдину к тому времени назначили секретарем Коломенского отделения народной милиции в Петрограде. Она приходила в класс с книгами записей и папками, разбухшими от огромного количества деловых бумаг, и кидала их на стол вместе с нотами. Ее двоюродный брат Гавриил вспоминал: «Черепнин в притворном ужасе вскрикивал: "Мария Вениаминовна, как вы думаете, где вы находитесь? Это дирижерский класс или участок милиции?"».[28]

К лету 1917 года Юдина оставила свою должность в милиции, завершила учебный год в консерватории и обучение на воспитательницу на курсах Лесгафта. В середине июня, за несколько месяцев до своего восемнадцатилетия, она приехала в родительский дом. Ее решение вернуться в Невель было связано с неопределенной политической ситуацией в Петрограде и с болезнью матери. Тогда у Марии впервые сильно заболели руки, случился приступ ревматической лихорадки, которая будет мучить ее всю жизнь и периодически мешать ей играть.

Наступило идеальное время, чтобы применить на практике знания, полученные на курсах Лесгафта. Юдина и несколько молодых учителей города объединились, чтобы открыть первую летнюю школу в Невеле. Им было разрешено использовать территорию городского парка. Позже Юдина вспоминала: «…мы там и открыли Первую детскую площадку в невельском Городском саду, тенистом, с причудливыми аллеями, с широким кругом, усыпанным песком, столь пригодившимся нам для игр, с несколькими водоемами».[29] Сорок детей, явившихся на занятия, разделили на две русскоязычные группы и большую еврейскую группу. «"Старшей" мы все признали еврейскую профессиональную учительницу, великолепного педагога, с выдумкой, ответственностью, любовью к детям, маленькую, худенькую, добрую, ласковую, но умевшую, однако, держать группу "в узде". Мы все у нее учились».[30]

Комиссия, созданная городским советом, курировала школу, поддерживала и финансировала ее. Отец Юдиной принимал в работе школы активное участие. Мария восторгалась успехам детей за летние месяцы: «В конце "сезона", при наступлении осени ("осень, сказочный чертог" – Пастернак), когда уже золотился наш милый Городской сад, мы сдали городской комиссии… свою работу; все были довольны. Дети были горды и счастливы, будучи в центре внимания, получая скромные награды, мы плакали от радости, нам вручили "похвальные грамоты"».[31]

В то же время не все шло гладко. Юдина писала:

«Были, однако, в течение занятий и некие скорби: в моей именно – русскоязычной – группе имелся "заводиловка", мальчик-переросток лет восьми-девяти, почти беспризорник, проживавший у нелюбимых и нелюбящих родственников, по имени Акинфа; он всем перечил, всех дразнил, смеялся над еврейскими детьми (акцент, жестикуляция, "завывания"…), дрался и т. п. Мы все (я особенно, ибо несла за него ответственность) его увещевали – словом и примером. Но однажды Акинфа перешел все границы