Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

божницу… Там у нее была олеография… А к ней прислонены иконки, висели цепочки, крестики и прочая мишура. Отец, когда все это увидел, взял чернильницу – и как хватит! Осталось пятно и потеки на стене, которые, помню, она пробовала отмыть. М. В. в тот раз пришла, как увидела, что натворил отец, но ссориться с ним не стала, была очень кроткой… Они спорили при мне, но она никогда не шла на обострение».[72]

Вениамин Юдин так и не принял религиозных убеждений дочери, а Мария в его обществе мудро обходила провокационную тему. В 1920-е годы Юдина регулярно ходила в церковь. Для ее современников это не было чем-то необычным. За несколько лет до революции среди интеллигенции преобладал дух религиозного возрождения. Это было связано и с личными убеждениями, и со всеобщим ожиданием социальных и политических реформ. Поиски христианской веры обогащали внутренний мир Юдиной и одухотворяли ее игру. Спустя годы она вспоминала: «Итак, юность наша – многих, многих людей искусства, науки, практической жизни – была окрылена бескорыстием, бедностью, отдаленным гулом грохота гражданской войны в других концах нашей страны, если угодно – романтизмом <..>; в центре всех и каждого стояло искание истины… Каждый на свой лад мог повторить дивные слова Блока: "Я слышу шум переворачиваемых страниц истории"».[73]

Однако этот внезапный переход от относительного экономического благополучия к революции, неопределенности и бедности принять было трудно. Подруга Юдиной Любовь Шапорина, первая жена композитора Юрия Шапорина, много позже записала в дневнике: «У нас в Петрограде начинался голод. Теперь, пережив блокаду, я понимаю, что это был еще не настоящий голод, голод, от которого за 3 года погибло 2,5 миллиона людей. Но переход от полного изобилия, достатка к исчезновению хлеба, мяса, многого другого был тяжел, мучителен».[74]

В Невеле Юдина не чувствовала недостатка в продовольствии и топливе. Но суровая революционная обстановка в Петрограде не напугала ее:

«Мы не искали покоя, благоустройства, накопления; мы довольствовались воблой и лепешками из картофельной шелухи; веревочными туфлями, потертой одеждой. По словам Анны Ругевич (внучки Антона Рубинштейна), вставали и ложились со стихами. Мы презирали "ростки НЭПа"[75], богатых; в 21 году в Петрограде оставался один извозчик, на нем ездила одна молодая дама чрезвычайной красоты, и мы все над нею открыто смеялись».[76]

Конечно, осунувшиеся лица и расшатанные нервы большей части горожан свидетельствовали о другом. Однако оказалось, что материальные трудности были меньшим злом, чем большевистский террор. Шапорина вспоминала: «Дров в продаже не было. Все кололи свои столы и шкафы, ютились в одной комнате. Приобрести дрова было верхом блаженства <..> Электричество почти не горело, давалось, кажется, на час и на два. Если же электричество горело весь вечер и ночь, сердца обывателей сжимались в смертельном ужасе: это означало, что в квартале шли обыски».[77]

ЧК[78], грозная тайная полиция, созданная в декабре 1917 года, через несколько недель после прихода к власти большевиков, была первым из советских репрессивных органов, начавших жесточайшую борьбу с контрреволюционной деятельностью. С самого начала ЧК получила полное право произвольно арестовывать и расстреливать людей, имея самые скудные доказательства их вины. Уже с начала 1918 года стране пришлось испытать власть террора, который быстро и полностью охватил ее.

Сразу после октябрьской революции государство создало свой управленческий аппарат в виде наркоматов (народных комиссариатов), их возглавлял Совет Народных Комиссаров. Комиссариат просвещения (Наркомпрос) под руководством Анатолия Луначарского отвечал за вопросы культуры и образования, проводил прогрессивную политику, просвещая пролетариат и проводя социальные реформы. Старые уважаемые университеты Москвы и Петрограда не скрывали своей враждебности новому режиму. Наркомпрос приказал, чтобы университеты продолжали работать, несмотря на холод и голод.[79] Но в 1920–1921 годах Петроградский университет практически прекратил свою деятельность, лишившись и преподавателей, и студентов. Ольга Фрейденберг, студентка классического отделения, писала двоюродному брату Борису Пастернаку 25 мая 1921 года: «Петербург прекрасен в заброшенности, с пустыми своими улицами, с травой и полевыми цветами по бокам тротуаров. Длительные несчастья сделали меня оптимистом. Как странно, что запустение родит приволье, из которого пробиваются цветы».[80]

Похожую картину нарисовала в своих записях и Анна Ахматова: «Все старые петербургские вывески были еще на своих местах, но за ними, кроме пыли, мрака и зияющей пустоты, ничего не было. Сыпняк, голод, расстрелы, темнота в квартирах, сырые дрова, опухшие до неузнаваемости люди. В Гостином дворе[81] можно было собрать большой букет полевых цветов <..> Город не просто изменился, а решительно превратился в свою противоположность. Но стихи любили (главным образом молодежь) почти так же, как сейчас».[82] Такая преданность искусству в годы бедствий была феноменом. Люди все равно жили страстными увлечениями, будь то поэзия, музыка, построение нового общественного порядка или защита религиозных убеждений.

Петроградская консерватория продолжала работать в холодные и голодные годы гражданской войны, во многом благодаря решительной самоотверженности ее директора Александра Глазунова. Прежде крепкий и грузный, Глазунов настолько похудел, что одежда висела на нем, как на пугале. Профессура перебралась из Петрограда в Киев, Тифлис (Тбилиси), Коктебель и Витебск, где еды и топлива было больше. К концу 1918 года любимый педагог Юдиной Николай Черепнин отправился в Грузию и стал директором Тбилисской консерватории. Он работал там до прихода большевиков в 1921 году, потом покинул страну и поселился в Париже.

На посту профессора дирижирования Черепнина сменил Эмиль Купер. Он был известен как оперный дирижер и прославился интерпретациями цикла Вагнера «Кольцо нибелунга» в Мариинском театре. Не меньшее признание получило его исполнение «Сказания о невидимом граде Китеже» Римского-Корсакова. В 1918 году Луначарский назначил Купера главным дирижером и директором бывшего Императорского театра, так временно назывался Мариинский театр. В 1921 году театр получил новое имя – неблагозвучную аббревиатуру ГАТОБ (Государственный академический театр оперы и балета).

Для Юдиной Купер был фигурой легендарной. Еще студенткой она посещала репетиции его постановок Вагнера и «Китежа», где выступал самый известный тенор России Иван Васильевич Ершов. «Боже, что это был за Гришка Кутерьма[83], что за Зигмунд!» – писала Юдина о Ершове. – Он весь был живое воплощение Искусства <..> Без лишних слов, напыщенных фраз, поучений – он был жрец, жрец в основном дионисической Стихии, но – и аполлинического Разума…»[84]

В 1921 году Купера назначили художественным руководителем Петроградской (позже Ленинградской) филармонии, он же стал главным дирижером Петроградского филармонического оркестра, воссозданного из прежнего состава. Купер относился к своим музыкантам как к детям и щедро