Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

и Пумпянский, находился на военной службе и в то время жил в Невеле. Литератор, талантливый поэт, историк и археолог, музыкально одаренный Зубакин был ведущим членом тайного Ордена розенкрейцеров и незадолго до 1917 года стал великим Магистром Петроградской ложи. Бахтин в своих воспоминаниях определенно причислял его к масонам, и действительно, есть признаки того, что весь Бахтинский кружок в Невеле был связан с масонской практикой.

Зубакин, в свою очередь, убедил своего звездного друга и брата-розенкрейцера Валентина Волошинова переехать из голодного Петрограда в Невель. Талантливый поэт, несостоявшийся пианист, Волошинов был вынужден бросить игру из-за того, что переболел туберкулезом и его руки деформировались. Волошинов особенно сблизился с Бахтиным после того, как в 1920 году они оба переехали в Витебск и жили на одной квартире. Хотя создание кружка приписывают Кагану, вернувшемуся из Германии, именно Бахтин считался его центральной фигурой; он стал председателем Невельского академического общества. Благодаря исключительной ясности мысли, он был несомненным интеллектуальным лидером группы, а Пумпянский стал ее духовным руководителем. Когда в 1919 году последний переехал в Витебск, он призвал других членов кружка последовать его примеру. Некоторое время деятельность Общества была разделена между Невелем и Витебском, но к 1920 году все участники покинули Невель, центром бахтинского кружка стал Витебск. Святая святых Общества состояла из двенадцати активных участников, которые встречались почти ежедневно на протяжении 1918–1919 годов. Юдина была среди них. Участники ночных дискуссий до раннего утра поддерживали силы крепким чаем. Когда слова иссякали, Юдина садилась за фортепиано и играла для философов. В то время она увлеклась полифоническими произведениями Баха, выучив оба тома «Хорошо темперированного клавира», который она впоследствии сыграла на выпускном экзамене в Петроградской консерватории.

Любопытно, обсуждали ли Бахтин и Юдина применение музыкальной полифонии и ее правил в других дисциплинах? Основная полифоническая теория Бахтина была развита в его работе о Достоевском, которую он начал писать в Витебске и опубликовал в 1929 году. Понимание полифонии у Бахтина основывалось на уникальной способности Достоевского представить галерею персонажей, каждый из которых автономен и самостоятелен в мыслях, словах и действиях, свободно играет свою роль и взаимодействует с другими, создавая в конечном итоге единую духовную картину. Читатель может обойтись без объективных описаний, мнений или суждений автора. Лев Толстой, видимо пренебрегающий первичным значением музыкальной гармонии в искусстве, писал в 1899 году в дневнике о полифонии: «Голос должен что-то сказать, но в данном случае голосов много, и каждый ничего не говорит». Такое определение полифонии показалось бы Юдиной и Бахтину совершенно нелепым. Это был период, когда в изобразительном искусстве широко использовали заимствования из музыкальной терминологии: в названиях картин Кандинского упоминались «симфонии» и «импровизации», а Филонов позже изобразил Первую симфонию Шостаковича. Писатель Андрей Белый создал четыре поэтическо-прозаических произведения под названием «Симфонии», написанных между 1902 и 1908 годами.

Сначала целью первого кружка Бахтина было исследование неокантианства, этических и моральных проблем, предмет внимания Марбургской школы. Вскоре их темы распространились на религию и проблемы литературоведения. Участники серьезно относились к своим социальным обязанностям: обучали людей пролетарского происхождения в Невельской трудовой школе, ездили с уроками в близлежащие деревни. Юдина в начале 1919 года принимала активное участие в создании первой в городе музыкальной школы – достижение, которым она по праву гордилась.[58]

Полемические дебаты были в порядке вещей, и на публичных собраниях в Народном клубе имени Карла Маркса в Невеле члены кружка выступали против своих главных противников – марксистов. Участников делили на «товарищей» и «граждан».[59] Эти споры анонсировались и освещались в местной газете «Молот», главный редактор которой Ян Гутман был другом кружка, хотя и редко разделял точку зрения его участников. 3 декабря 1918 года «Молот» сообщил о недавней дискуссии, на которой гражданин Бахтин говорил на тему «Бог и социализм» и о том, как гражданин Пумпянский выступил в защиту религии, критикуя безнравственное отношение социализма к мертвым. Его оппонент-большевик товарищ Ян Гутман якобы ответил: «Мертвые не воскреснут, и заботиться о них не нужно…»[60]

Другие встречи в Народном клубе проходили на такие темы, как «Лев Толстой и его творчество», «Культура и революция». Эти дебаты собирали многочисленных слушателей: в аудитории присутствовало до 600 человек, они активно участвовали в дискуссиях, вступали в ожесточенные споры. Когда Бахтин читал лекцию «Смысл жизни», дискуссия затянулась далеко за полночь, и ее пришлось продолжить на следующий день. Убежденный большевик, художник Гурвич любил полемизировать с членами кружка, хотя обычно проигрывал спор. Интересно, что, пока молодая Советская страна вела гражданскую войну, преодолевала трудности и боролась за выживание, обитатели Невеля были заняты философскими дискуссиями.

При том что Бахтин считался самым уважаемым мыслителем группы, Пумпянский и Каган были не менее востребованы как ораторы и лекторы. Лекции Кагана по философии на Еврейских курсах Невеля пользовались особенно большим спросом, а Зубакин развлекал публику своим актерским талантом и умением сочинять стихи экспромтом. Он, должно быть, производил странное впечатление на население Невеля своими оккультными философскими идеями, хотя его представления о единой братской любви и свободе были не так уж далеки от идеалов коммунизма. Большевики называли его «беспринципным поэтом», а другие критиковали «его сценические выходки».[61] В День трудового красноармейца (12 октября 1919 г.) сообщалось: «Тов. Зубакин с большим жаром читал "Марсельезу" под аккомпанемент местного оркестра».[62]

Юдина обладала незаурядным интеллектом, ее приняли в Бахтинский кружок. У нас нет свидетельств ее выступлений в публичных дебатах, но в камерных заседаниях группы она несомненно участвовала в дискуссиях. Сам Бахтин с большим уважением относился к уму Юдиной, отмечая, что: «…она обладает способностями к философскому мышлению, довольно редкому. Как вы знаете, философов не так много на счете. Философствующих очень много, но философов мало. И вот она как раз принадлежала к числу таких, которые могли бы стать философами».[63] Бахтин отмечал, что и ее отец интересовался философией. «Это был умный и широкий человек, несмотря на свое несколько циническое мировоззрение еще старой докторской интеллигенции, немножко, чуть-чуть, даже какие-то пережитки 60-х годов, нигилизма…»[64]

Увлечение же Марии немецким романтизмом во многом было связано с влиянием Пумпянского. Она могла читать на языке оригинала – как известно, большинство семей местной еврейской интеллигенции знали и использовали немецкий язык. Ранняя любовь Марии к йенским романтикам сохранилась на всю жизнь; среди своих любимых авторов она называла Людвига Тика, Фридриха фон Шлегеля, Новалиса (Фридриха фон Гарденберга), Брентано и Фихте. В философском плане Бахтин говорил о Юдиной: «Она <..> можно сказать, была шеллингианкой <..>