Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи - Элизабет Уилсон

Записи о творчестве или о его отсутствии нередки в ее дневнике. Она уже разделяла идею Бердяева о художнике как сотворце Бога и его веру в религиозную природу творческого гения: «Творческий акт всегда есть уход из "мира", из этой жизни. Творчество по существу своему есть расковывание, разрывание цепей. Это не есть опыт послушания, это – опыт дерзновения».[48] Слова Бердяева: «Творческий путь гения требует жертвы – не меньшей жертвы, чем жертвенность пути святости»[49], нашли отклик у Юдиной. Чтобы чувствовать в себе потенциал такой формы «гениальности», она бы принесла любые жертвы.

Дневник Юдиной обрывается в начале февраля 1918 года. Узнав о стремительном ухудшении здоровья еще достаточно молодой матери, она поспешила домой. Раиса Яковлевна Юдина умерла 24 марта предположительно от сердечной недостаточности. По словам подруги детства Марии Раисы Шапиро, мать за последнее время так сильно располнела, что ей требовались два стула, чтобы сидеть. Многие горевали, узнав об этом несчастье. Люди почувствовали себя обездоленными после смерти Раисы Юдиной, ведь она была очень добросердечной и любила не только своих детей, но и всех детей вообще. «Вскоре после этого Маруся дала концерт в местном клубе Дворянского собрания в Невеле, где оделась во все черное, в платье матери. Я был ошеломлен ее игрой».[50]

Уже тогда Мария стала носить простую, почти монашескую одежду. Она сильно выделялась на фоне других молодых женщин, которые надевали короткие юбки и стригли волосы. Эльга Линецкая, еще одна подруга детства, вспоминала: «Тогда уже носили короткие платья. Она же ходила в платье, можно сказать подол до самой земли. Необычайно прямая, вообще не глядевшая по сторонам».[51]

Юдина решила остаться в Невеле, чтобы помогать семье. Особенно ее беспокоил младший брат Борис, талантливый скрипач с неустойчивым характером. Его воспитанием в доме, где преобладали женщины, пренебрегали. Мария решила взять на себя ответственность за брата, но не на время, а навсегда. Это была неблагодарная задача, поскольку у Бориса было слабое психическое здоровье: он периодически страдал маниакальным расстройством, ему было трудно придерживаться какого-либо одного направления учебы или работы.

Ранней весной Юдину отвлек от ее горя приехавший молодой философ и теоретик европейской культуры и семантики, двадцатитрехлетний Михаил Михайлович Бахтин. Человек магнетического обаяния и природного авторитета, Бахтин посвятил свою жизнь теории литературы и стал наиболее известен своими исследованиями Достоевского и Рабле. С 1913 года он изучал историю и философию в Новороссийском университете в Одессе, а в начале 1918 года поступил в Петроградский университет. Когда в результате революционных событий занятия в учебных заведениях практически прекратились, в Петроград неожиданно приехал близкий друг Бахтина Пумпянский. Бахтин вспоминал: «В Петрограде есть было нечего, поэтому Пумпянский убедил меня присоединиться к нему в Невеле – там я мог заработать денег, да и еды было вдоволь».[52]

В то время, когда Бахтин прибыл в Невель, он еще не опубликовал ни одного сочинения. Два года, которые он провел там, оказались очень плодотворными. Свои философские принципы он излагал устно, в форме лекций и дискуссий в небольшом кругу единомышленников – референтной группе. Сначала его интересы были сосредоточены на этике и эстетике, но с середины 1920-х годов, особенно после встречи с русскими формалистами, он развил свои литературные теории диалогизма и полифонизма, формулируя разнообразные модели языка в конкретных литературных контекстах.

Находясь в Невеле, Бахтин, подобно Пумпянскому и городскому философу-неокантианцу Матвею Кагану, преподавал в Единой трудовой школе. Она располагалась в кирпичном здании, сохранившемся до сих пор на улице Ульянова. Вскоре после приезда весной 1918 года Бахтин прочитал вводный курс лекций для местной интеллигенции. Курс был организован не по хронологическому принципу, а по философским темам. «Ну, главное внимание на своих лекциях я обращал на Канта и кантианство. Я это считал центральным в философии. Неокантианство. Да, неокантианство – это прежде всего, конечно, Герман Коген… Риккерт… Наторп, Кассирер».[53] Среди его самых внимательных слушателей была Мария Юдина. Много лет спустя Бахтин вспоминал: «Я на нее сразу обратил внимание: девушка молодая очень, полная, правда полная, большая, она была в совершенно черном платье. Вообще вид у нее был тогда совершенно монашеский, правда, контрастирующий с ее молодым лицом; молодыми глазами, сразу заметил ее, молодую девушку, довольно крупную, одетую во все черное. Она имела вид монахини <..> Ну, затем я познакомился с нею, конечно, ближе, и совсем, так сказать, уже стал своим человеком у них в доме».[54] Бахтин продолжает: «Мария Вениаминовна, когда я с ней познакомился, находилась под большим влиянием Льва Васильевича Пумпянского <..> Он был блестящий эрудит в области литературы, и в области иностранной литературы в особенности. Он знал много языков, читал чрезвычайно быстро. Он умел большую монографию прочитать в один вечер и потом ее отреферировать с очень большой точностью. В этом отношении у него способности были исключительные».[55]

Казалось, к середине 1918 года Юдина и Пумпянский поменялись ролями – теперь она была отвергающей, а не отвергнутой стороной. Как вспоминал Бахтин, Пумпянский сделал Юдиной предложение в начале лета 1918 года, но она ему отказала. Отец и сестры Юдиной были категорически против этого брака, хотя предполагали, что они живут как помолвленная пара. Они считали, что Пумпянский совершенно непрактичен и непригоден для роли мужа. Бахтин соглашался – поистине, тот был гораздо более не от мира сего, чем сама Юдина. Летом 1918 года Пумпянский очень сильно переживал отказ Юдиной и так возненавидел отца Марии, что дал ему пощечину и готов был подраться. Бахтин вспоминал: «А потом они опять подружились, восстановили дружбу, и все это кончилось благополучно».[56] Согласно другим источникам, Вениамин Юдин спустил Пумпянского с лестницы, когда тот попросил руки его дочери. Конечно, Вениамин Юдин был нетерпим ко всем религиозным людям, но перешедший в православие еврей для него был двойным оскорблением.

Летом 1918 года постепенно формировался Бахтинский кружок[57]. Позже, 30 июля 1919 года, он был официально учрежден как Невельское академическое общество. Несмотря на небольшой размер, с начала 1900-х годов Невель славился интеллектуальной и музыкальной жизнью, имелся даже собственный оркестр. Как отмечал Бахтин, его жители легко могли вести дискуссии с приезжими философами.

Основным создателем кружка стал местный философ Матвей Каган. Он недавно вернулся из Лейпцига, Берлина и Марбурга, где учился у видного неокантианского философа Германа Когена. Ярким и эксцентричным дополнением к группе стал Борис Зубакин, который, как