Военная организация поздней римской империи в 253—353 гг. От реформ императора Галлиена до периода тетрархии (253—305) - Евгений Александрович Мехамадиев

список) источников можно даже признать «каноническим», стандартным и базовым при изучении позднеримской армии, каждый исследователь неизменно привлекает сведения данных источников, и наша книга — не исключение, другой вопрос, что к началу XXI в. «канонический» круг нарративных источников стал настолько общеизвестным, тексты были изучены настолько подробно, по сути — постранично, если не построчно, что перед любым современным исследователем, занимающимся вопросами позднеримской военной организации, встает предельно очевидная задача настоятельного обновления и расширения источниковой базы, т. е. включения в круг источников новых текстов и активного привлечения их сведений.

Позволим себе все же начать с перечисления тех традиционных, «классических» источников, к которым обращались все поколения исследователей до нас и к которым, конечно же, и в дальнейшем будут обращаться исследователи данной темы. В своей работе мы использовали труды Аммиана Марцеллина, Зосима, сборник биографий императоров II–III вв., известный в науке под условным названием «Писатели истории Августов», трактат Лактанция «О смертях гонителей», знаменитый сборник двенадцати латинских панегириков, составленных в основном на рубеже III и IV вв., бревиарии (краткие исторические хроники) Евтропия, Феста, Аврелия Виктора, анонимную хронику «Эпитома о Цезарях», «Хронографию» Иоанна Малалы, византийского хрониста, жившего в VI в., и конечно же, произведения Евсевия Кесарийского («Хроника», «Ономастикой», «Церковная история»)[12].

Конечно же, мы привлекли данные и историков, повествующих о событиях первой половины III в., без этого периода практически невозможно понять смысл многих процессов, происходивших уже в более позднюю эпоху, т. е. в период Тетрархии, — мы обратились к трудам Геродиана, Диона Кассия, афинского историка Дексиппа, жившего в III в.[13] Нами были учтены и данные оставивших ценные сведения по периоду Галлиена византийских хронистов Георгия Кедрена, Иоанна Зонары и Георгия Синкелла[14].

Среди давно известных и «классических», базовых источников по данному периоду необходимо назвать также авторов, живших в IV в., главным образом Юлиана Отступника, мы привлекли два его панегирика в честь Констанция II[15]. Важные и во многом уникальные данные о взаимоотношениях готов и римлян в конце III — первой половине IV в., в том числе и в плане военного сотрудничества, содержит «Гетика» — историко-этнографический труд готского историка Иордана[16], жившего в VI в., мы рассмотрели сведения этого источника с целью выявить формы привлечения готов на римскую военную службу, роль готов в пополнении дунайских пограничных гарнизонов.

Совершенно другой вид нарративных источников, к которым мы хотели бы обратиться и которые, на наш взгляд, выходят за рамки «канонического», т. е. общеизвестного круга источников по позднеримской армии, — агиографическая литература, латинские и греческие жития святых, повествующие о первом периоде т. н. Великих гонений на христианские церкви (298/299 — 304)[17]. События, о которых рассказывают данные жития, произошли в эпоху Великих гонений, когда, как известно, правил император Диоклетиан, именно он проводил массовые преследования христианских общин в пределах всей империи. Преследования христиан развернулись как в восточных, так и в западных провинциях империи[18], соответственно, до нашего времени дошла масса текстов, повествующих об этих гонениях, нас же интересуют жития, прославляющие военных мучеников — воинов римской армии, принявших мученическую смерть за христианскую веру. Авторы этих житий рассматривают страдания и пытки, перенесенные воинами, как подвиги во имя христианской веры, прославляют жизнь этих мучеников как пример нравственной стойкости и твердой приверженности христианским ценностям.

Еще в 1921 г. в своей классической базовой (хрестоматийной) работе по данной теме бельгийский исследователь-болландист И. Делее назвал жития, прославляющие мученика за веру, «эпическими» (Les passions épiques), тем самым выделив в агиографической литературе целый жанр под наименованием «эпические жития». И. Делее подразумевал тексты, которые, в отличие от более ранней христианской традиции, концентрировали внимание не на слабости и раздвоенности человека, когда тело страдает от тяги к плотским вожделениям, а душа остается чистой и стойко придерживается принципов христианского вероучения, но на героической цельной личности, в таких текстах смерть мученика мыслится как нравственный подвиг, обрастает ореолом эпической славы. Как подчеркнул И. Делее, все персонажи эпических житий, включая и главного героя, представляют собой скорее не реальных людей с набором строго индивидуальных качеств, но своеобразные типажи, во многом повторяющиеся из текста в текст[19].

Таким образом, И. Делее дал оценку эпическим житиям (в дальнейшем мы будем использовать именно этот термин для обозначения агиографических источников, повествующих о деяниях воинов-мучеников) скорее как литературным памятникам, выделил и рассмотрел основные структурные элементы художественного стиля данных текстов. Тем не менее для нашей темы предельно важны и исторические детали, те исторические реалии, которые упоминаются в ходе повествования, — как в агиографических текстах отразились отдельные исторические события, связанные с позднеримской военной организацией, и насколько верно эпические жития отразили процессы, происходившие в позднеримской армии.

В этой связи позволим себе обратить внимание на статью Д. Вудса, который в 2008 г. достаточно убедительно показал, что интенсивная и усиливающаяся христианизация армии в IV в. изменила отношение воинов к самоубийству в ситуации предстоящего и неизбежного попадания в плен — если раньше, в эпоху Республики и ранней империи, самоубийство рассматривалось воинами как единственный и даже наиболее желательный, почетный способ избежать позорного пленения, то распространившаяся в IV в. христианская идеология постепенно утвердила то положение, что истинный воин-христианин прежде всего должен быть готов перенести страдания и сознательно умереть за христианскую веру, доказать свою приверженность принципам христианского вероучения. Именно поэтому, по мнению Д. Вудса, христианская публицистика IV в. рассматривала как более предпочтительный вид смерти казнь от рук гонителя и противника христианской веры. В IV в. роль таких гонителей, подвергавших воинов-христиан пыткам и мучениям, играли сами римские императоры-язычники, в то время как с VII в. в византийской агиографической литературе утверждается образ внешнего, иноземного врага христианской религии — арабов, захватывавших в плен местное гражданское и военное население[20].

Наблюдения Д. Вудса, основанные, кстати, на успешном сопоставлении агиографических и нарративных источников (прежде всего «Деяний» Аммиана Марцеллина), показывают, что эпические жития в определенной мере все же отобразили и реальные процессы, происходившие в позднеримской армии, ее военную иерархию, административную и территориальную организацию, а также менталитет рядового состава армии. Мы не можем рассматривать житийную литературу только и исключительно как продукт художественного вымысла, плод воображения церковных авторов, идейный конструкт, который должен был всего лишь впечатлить христианскую паству и продемонстрировать примеры нравственной стойкости.

По сути, оценивая сюжеты и содержание агиографической литературы, любой исследователь неизбежно встает перед выбором — либо объявить тот или иной источник полностью исторической фикцией и отбросить все сведения жития как совершенно недостоверные, либо признать, что отдельные сюжеты, изложенные в житии, основаны на реально сложившейся практике, реально проходивших процессах, т. е. отражают историческую действительность, социальные и политические структуры общества, просто в несколько переработанном виде, адаптированном для