Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

русского неогегельянца никак не обыгрывается. Я её, во всяком случае, не уловил. Может, конечно, какая-то перекличка идёт, но на каком-то сильно неочевидном уровне. Вон Гегеля герой раза два по тексту шпыняет. Может, здесь?

Но давайте не будем углубляться в детали. А посмотрим на то,

Что же происходит дальше?

Об этом нам рассказывает сам автор уже на странице 17:

«Если бы это был роман, то синопсис начинался бы так.

„В Эрфурте происходит неординарное для современной Германии событие: на соборной площади устраивается аутодафе. Двое, Турок и Славянин, продолжают расследование преступлений, которые совершил Сожженный. Они оба — сотрудники некоего Института (eines Instituts), главной задачей которого является изучение сознания Сожженного. По его записям они реконструируют его жизнь в Самарканде, его друзей, его учебу на философском факультете в Ташкенте, а также женщину, требовавшую в знак любви принести ей череп“.

Но это не роман, и синопсис здесь не нужен. Но что это тогда?»

Вы чувствуете то же, что и я, зайцы мои? Ну, давайте же назовём вещи своими именами. Конечно, это бред. Нелегко говорить это относительно лауреатского произведения, но что же ещё?

Чуть дальше, впрочем, этот синопсис перестанет соблюдаться вообще, два сыщика после нескольких глав бессмысленных разговоров окажутся порождениями мозга Сожженного, которого на самом деле зовут Фархадом, но своего имени он стесняется. Да и автор тоже от того, как назвал своего героя, явно не в восторге. И Фархадом его почти не называет.

А враги тем временем героя преследуют:

«Потом он видит своих врагов.

Враги идут вдоль дороги; их, разумеется, двое. (…)

„Уходите обратно в мое сознание, — говорит он, подойдя к ним. — Я не выписывал вам пропуск на выход из него. Ваше время еще не пришло. Возвращайтесь обратно в меня. Ну? Мой мозг ждет“.

Враги переглядываются и начинают бить его».

Нелёгкое дело, зайцы мои, расшифровывать потоки лауреатского сознания. От некоторых пассажей возникает подозрение, что автор всё же чем-то помрачил свой разум.

«Отойдя от ноутбука, он мысленно закурил. (…)

Мысленная сигарета дотлела до фильтра и слегка обожгла пальцы — он поморщился и помотал ими в воздухе».

Но это что? Подумаешь! А вот как вам воображаемые бёдра языка?

«Во рту танцуют зубы, извивается язык. Как в восточной пляске. Вверх-вниз, бедрами, бедрами. Какие бедра у языка? Воображаемые».

Сам понимаю, что рецензия не резиновая, но от ещё одной цитаты всё же не удержусь:

«Славянина кормили в самолете.

Его рот ел курицу; тонкую, как соленая бумага, колбасу; рис и курагу, его рот запивал это томатным соком, чаем, водой. Его глаза ели длинные облака, буквы самолетного журнала, фильм, мелькавший над головой, людей, снова журнал и снова облака. Его ладони ели подлокотник кресла, гладкую обложку журнала, хрупкую поверхность пластмассовой вилки.

Что ели его уши? Они остались голодны».

Нет, я, конечно, знаю, что Сухбат Афлатуни — ещё и поэт. Конечно, это могут быть и поэтические образы. Странные. Но для поэзии это — скорее достоинство. И тем не менее не покидает ощущение, что с какого-то похмелья это всё написано.

Давайте поищем в тексте источник вдохновения. Несколько раз упоминаются недорогие вина, которые пьют в общаге студенты, потом в Самарканде пьёт папа героя. Ну, в принципе, как версия — вполне.

И тут во второй книге (да, рассматриваемое буквоизделие — это своего рода дилогия) мы вдруг сталкиваемся с невероятно экзотическим способом одурманивания мозга. И в какой-то момент отпадают все сомнения, а в голове сияет мысленная, как сигарета, лампочка: вот оно! Эврика! Итак, что же это за способ? Зажмурьтесь, это

Опиумная клизма

Такими, по рассказам автора, лечили расстроенные войной нервы философу Ницше:

«…в итоге он сам заболел, его лечили опиумными клизмами… Опиумные клизмы — последнее слово медицины. Может, после этого у него и началось…»

Но нет, не будем подозревать автора в употреблении сомнительных кружек Эсмарха, тем более что он сам осознаёт всю тлетворность этой практики.

Но вот очевидно потные валы вдохновения исключать нельзя. Притом вдохновения явно сокрушительного, когда пишется всё что попало, единым потоком, сюжет неряшлив, герои бесхарактерны, коллизии не то что запутаны, а свалялись в неразбираемый колтун.

Я всё ждал любовную линию. И действительно, герой смущённо путается с какими-то бабами:

«Его возлюбленные золотых кубков ему не дарили. Одна чуть не одарила гонореей; спасибо, что предохранился, см. выше».

Потом Фархад (он же Иван Ильин) знакомится на Алайском рынке Ташкента с уборщицей книжного магазина. И всё, он пропал, влюбился. К тому же ночью в общаге происходит удивительное:

«Она дошла до унылой башни, в которой помещалось философское общежитие. Потом стояла в лифте, поднимавшем ее выше и выше, сквозь слои этажей.

Зашла к нему и села на кровать.

Казах улыбался во сне.

А он — резко поднял голову.

Она сидела над ним и тоже улыбалась: той, дневной улыбкой. Улыбкой вопроса о мясном павильоне.

„Как…“ — начал он.

Она быстро поднесла к губам палец: „Тс-с…“»

Давайте оценим «улыбку вопроса» и осознаем, что герой наш — наверное, тот ещё сердцеед. Правда, он так и не выяснил, как зовут его «рыночную» любовь, выдумывает ей имена. Потом она куда-то незаметно исчезает.

И появляются другие бабы: какая-то Ута, какая-то Мерга, которая то ли воображаемая, то ли нет. Потом появляется некая фрау Фрау — явно порождение постклизменного бреда. Или избыточного вдохновения. Эту фрау Фрау тоже непонятно, как зовут, что ей надо. Она просто ходит за героем, встречает его на вокзалах, многозначительно и необязательно путается под ногами.

В общем, подходит к концу первая из двух книг, а любви у героя так и не случается. Правда, в сцене аутодафе, которой заканчивается (равно как и начинается) первая половина буквопродукта, герой вдруг вспоминает некую Анну, не мелькавшую раньше вообще нигде и никак:

«Тут, кажется, он вспомнил. Раздвинув губы, он закричал:

— Анна! Анна, ты где… Анна, спаси меня!»

Но и это внезапное имя тонет в потоке необязательностей, коими текст изобилует.

Но давайте всё же зададимся вопросом —

За что же всё-таки сожгли героя?

Если бы я мог это вам сказать, зайцы мои. Но не могу. Ибо непонятно.

Никаких радикальных и шокирующих идей автор устами героя не высказывает. Собственно (давайте чуть похвалим), некоторые моменты текста представляют интерес. Это парадоксальные эссе о кофе, о времени, о превратностях истории. Один-два афоризма — где-то так на уровне Пелевина-ст. Вот, например, мне понравилось:

«Все кому-то нужны. Раньше только Большой Брат смотрел на тебя, теперь к нему прибавились Средний, Младший