Последний император. Книга 1 - Максим Черный

Кирилл почувствовал, как сердце — чужое, молодое, сильное, пропустило один удар. Это было именно то, на что он надеялся, но чего он, будучи реалистом, не ожидал получить так быстро и в таком объёме. Вельяминов, осторожный, многоопытный царедворец, только что фактически предложил наследнику свою негласную лояльность. Он не сказал этого прямо, при дворе такие вещи не говорятся прямо, но он ясно дал понять, что он, в отличие от многих других, не бросится в первые же дни после смерти Александра искать нового хозяина, а останется рядом с законным наследником. Это был невероятно ценный актив, значение которого для человека, попавшего в чужое время и чужое тело, трудно было переоценить. Кирилл понял это мгновенно и тут же принял решение закрепить этот актив, не спугнув его излишней торопливостью.

— Я запомню ваши слова, Николай Александрович, произнёс он, обращаясь к Вельяминову по имени-отчеству, что само по себе было знаком особого доверия. И, поверьте, когда придёт время, я сумею отличить тех, кто был рядом в трудные дни, от тех, кто явится потом с поздравлениями. А теперь, прошу вас, скажите мне вот что: могу ли я увидеть отца? Не как наследник, как сын. Я должен поговорить с ним, пока он ещё в сознании. Есть ли у меня такая возможность, не повредив его здоровью?

Последние слова были продиктованы не только политическим расчётом, хотя и он, безусловно, присутствовал. Это была первая ниточка, связывающая его, пришельца из будущего, с человеком, который в этом мире считался его отцом. Кирилл понимал, что любое лишнее общение с посторонними таит в себе опасность разоблачения, но не воспользоваться шансом увидеть умирающего императора до того, как он отойдёт в мир иной, значило лишить себя важнейшей информации. Он хотел знать, в каком состоянии сознание государя, может ли он ещё давать указания, подписывать документы, отдавать распоряжения? Может ли он, в конце концов, сказать что-то, что прольёт свет на те теневые стороны дворцовой жизни, которые не фиксируются в официальных дневниках и мемуарах? Всё это нужно было узнать как можно скорее.

Вельяминов на мгновение опустил глаза, обдумывая ответ, затем поднял их и уже спокойно, без тени колебаний, сказал:

— Государь в сознании, хотя периоды просветления становятся всё короче. Последние дни он держится мужественно, как и подобает воину, но вы должны быть готовы к тому, что его вид может причинить вам страдания. Болезнь безжалостна, она не щадит и помазанников Божиих. Я провожу вас, если вам будет угодно, прямо сейчас. Медицинский уход не пострадает, но, поверьте моему опыту, каждая минута, проведённая с ним, сейчас может стать последней. Я доложу дежурному камердинеру. Он поклонился и уже сделал шаг к двери, но вдруг задержался, словно вспомнив о чём-то важном. И ещё одно, Ваше Высочество. Простите мне эту вольность, но я считаю себя обязанным предупредить вас. В эти дни возле государя часто бывают люди, которые, в силу разных причин, могут пытаться влиять на вас через него. Вы должны знать, что не все слова, которые произносятся в бреду или в минуты душевной слабости, отражают истинную волю умирающего. Будьте осторожны, слушая то, что вам будут говорить от его имени. Истинную его волю вы услышите только от него самого.

С этими словами доктор, ещё раз поклонившись, вышел из комнаты, оставив Кирилла одного, если можно так выразиться. На самом деле в комнате, как он теперь начал замечать, постоянно присутствовал кто-то из прислуги, то ли камердинер, то ли лакей, бесшумно скользящий вдоль стен и появляющийся ровно в тот момент, когда могла потребоваться его помощь. Дворец, казалось, дышал жизнью сотен невидимых людей, каждый из которых знал своё место, свои обязанности и, что самое важное, обладал ушами и глазами, которые фиксировали всё происходящее и, вне всякого сомнения, докладывали кому следует. Кирилл, оглядевшись, заметил в углу комнаты фигуру в тёмной ливрее, немолодого уже человека с бакенбардами и выправкой отставного унтер-офицера. Это был, судя по всему, кто-то из личной прислуги цесаревича. Лицо его было бесстрастно, но в глазах, устремлённых на наследника, читалось то же выражение сдержанной тревоги, что и у Вельяминова. Кирилл на мгновение подумал, что этот человек, возможно, служит у Николая Александровича уже много лет, знает его привычки, жесты, интонации и именно от таких людей исходит главная опасность разоблачения. Но сейчас, пока эмоциональное потрясение наследника объясняло любые странности, можно было не бояться.

— Помоги мне одеться, сказал он, впервые обращаясь к слуге напрямую, и сам удивился тому, как естественно прозвучал его голос. Я иду к отцу.

Камердинер, имени которого Кирилл не знал, поклонился и без малейшей заминки направился к гардеробу, извлёк оттуда свежий китель, брюки, сапоги, всё то, что полагалось носить цесаревичу в неофициальной дневной обстановке. И вот тут начались настоящие муки. Кирилл никогда в жизни не застёгивал пуговиц на мундире XIX века. Он не знал, куда прикалываются орденские знаки, как заправляются панталоны в сапоги, какой узел следует завязать на шейном платке. Каждое его движение было движением человека, впервые в жизни облачающегося в военную форму, и он спиной чувствовал внимательный взгляд камердинера, который, впрочем, молчал и ничего не выдавал, то ли по привычке, то ли из такта, то ли потому, что наследник сегодня имел право на любые странности. В конце концов, Кирилл просто встал и позволил себя одеть, как позволял бы ребёнку или больному, и это, кажется, было воспринято слугой как проявление того самого душевного надлома, которого все ожидали от цесаревича в эти скорбные дни. Внутренне же он кипел от досады. Одно дело теоретически представлять себе эпоху, и совсем другое столкнуться с ней на уровне пуговиц, пряжек и завязок. Мелочи, бесконечные бытовые мелочи, которые не описываются ни в одном учебнике истории, могли провалить его миссию быстрее, чем любая политическая интрига.

Одевшись наконец, он подошёл к зеркалу и впервые за всё время осознанно, внимательно, изучающе посмотрел на своё новое лицо. Из глубины зазеркалья на него глядел молодой человек с аккуратной, чуть рыжеватой бородкой, бледной кожей и теми самыми знаменитыми голубыми глазами, которые впоследствии будут описаны в десятках мемуаров как «глаза мученика». Но сейчас, в этом октябре 1894 года, это были ещё не глаза мученика. Это были глаза смертельно испуганного, загнанного обстоятельствами юноши, который пытается выглядеть спокойным, но внутри, судя по выражению лица, балансирует