Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

До двух лет я орала как резаная. Это служило очевидным свидетельством моей одержимости дьяволом. О детской психологии в Аккрингтоне слыхом не слыхивали, и вопреки важным научным работам Винникотта, Боулби и Балинта о привязанности и травме из-за ранней утраты объекта любви, которым является мать, кричащий ребенок считался не крохой с разбитым сердцем, а отродьем дьявола.

Это наделило меня странной властью, но в то же время сделало очень уязвимой. Думаю, мои новые родители меня боялись.

Младенцы вообще пугающие создания – неприкрытые тираны, чья единственная вотчина – это их собственное тело. У моей новой матери была масса проблем с телом – своим собственным, отцовским, их телами вместе, а теперь еще и с моим. Она кутала свое тело в плоть и одежду, заглушала его потребности внушающей ужас смесью никотина и религии, травилась слабительными, от которых ее тошнило, сдавала свое тело врачам, которые мучали его клизмами и маточными кольцами. Она полностью подавила стремления тела к удобству и повседневным прикосновениям – и тут внезапно, не от плоти своей, не подозревая, с чем столкнется, она заполучила существо, которое было сплошным телом.

Это существо срыгивало, брызгалось, растопыривалось, исторгало фекалии, и оно буквально взорвало дом нагой жизнью.

Я появилась, когда ей было тридцать семь, а отцу сорок. В наши дни это обычное дело, но в шестидесятые люди женились рано и обзаводились детьми лет в двадцать. К этому времени они с отцом были женаты уже пятнадцать лет.

Это был старомодный брак: отец никогда не готовил, а мать с моим появлением перестала ходить на работу. Это очень плохо на ней сказалось: она и до того была довольно замкнутой, а теперь, в четырех стенах, и вовсе погрузилась в депрессию. Ссорились мы часто и по разным поводам, но в действительности это всегда была битва между счастьем и несчастьем.

Меня очень часто переполняли гнев и отчаяние. Мне всегда было одиноко. Но вопреки всему я любила и по сей день продолжаю любить жизнь. В моменты уныния я уходила на весь день в горы, прихватив с собой бутерброд с джемом и бутылку молока. Когда меня выгоняли из дома или – еще одно любимое наказание – запирали в подвале с углем, я сочиняла истории и забывала о холоде и темноте. Я знаю, что всё это способы выжить, но что если отказ, любой отказ ломаться впускает в жизнь достаточно света и воздуха, чтобы мы могли продолжать верить в мир и возможность побега?

Недавно я нашла у себя несколько исписанных листков с обычной подростковой поэтической белибердой, где обнаружила строчку, которую позже незаметно для себя использовала в «Апельсинах»: «То, что я ищу, непременно существует, нужно только набраться смелости и искать…»

Да, звучит как подростковая мелодрама, но, похоже, у такого подхода была защитная функция.

Больше всего я любила истории о спрятанных сокровищах, потерянных детях и принцессах в заточении. Сокровища находились, дети возвращались домой, принцесс кто-то освобождал – и это давало мне надежду.

А еще Библия гласила, что даже если никто на всей земле меня не любит, то на небесах есть Бог, любящий меня так, как будто я для него избранная и единственно важная.

Я в это верила. Мне помогало.

Моя мать, миссис Уинтерсон, жизнь не любила. Она не верила, что ее хоть что-то может сделать лучше. Однажды она сказала мне, что вселенная – это корзина с мусором, космическая помойка. Я обдумала услышанное и спросила, открыта или закрыта крышка этой помойки.

– Закрыта, – ответила она. – Никому не спастись.

Единственным спасением был Армагеддон – последняя битва, в которой небеса и земля свернутся, как свиток книжный, а спасенные обретут вечную жизнь во Христе.

У нее по-прежнему был военный буфет. Каждую неделю она добавляла туда новую банку консервов – некоторые стояли там с 1947 года, – и я думала, что, когда разразится последняя битва, нам придется жить под лестницей, где хранилась вакса, и уничтожать одну банку консервов за другой. Мои ранние успехи в обращении с мясными консервами внушали мне уверенность в завтрашнем дне. Мы будем есть наш паек и ждать Иисуса.

Я спросила, освободит ли нас Иисус лично, но миссис Уинтерсон считала, что нет. «Он пришлет за нами ангела».

Ну, значит, так тому и быть – дождемся ангела в чулане под лестницей.

Дальше я спросила, поместятся ли в чулан его крылья, но миссис Уинтерсон сказала, что ангел туда не полезет, только распахнет дверь и скажет, что пора выходить. Что наша обитель на небесах готова.

Эти подробные рассуждения о жизни после апокалипсиса постоянно занимали ее ум. Иногда она казалась счастливой и играла на пианино, но несчастье всегда было где-то рядом. Какие-то другие мысли омрачали ее разум, она резко прекращала играть, хлопала крышкой инструмента, принималась бродить взад и вперед по улочке за домами, под развешанным на веревках бельем, всё ходила и ходила, будто что-то потеряла.

Она и вправду что-то утратила. Что-то очень большое. Она (по)теряла саму жизнь.

В наших лишениях мы были друг другу под стать. Я лишилась теплого, безопасного места, пускай и не слишком надежного, но доставшегося мне от первого близкого человека, которого я любила. Я утратила собственное имя и собственную личность. Приемные дети теряют ориентиры. А моей матери казалось, что вся ее жизнь – это полная утрата ориентира. Мы обе хотели вернуться Домой.

И всё же перспектива апокалипсиса воодушевляла меня, потому что в изложении миссис Уинтерсон она звучала воодушевляюще. Я, однако, втайне надеялась, что жизнь будет продолжаться до тех пор, пока я не вырасту и не смогу получше во всем разобраться.

В том, что тебя запирают в угольном погребе, есть только один плюс: много времени для размышлений.

Прочтите эту фразу, когда она вырвана из контекста, и вы поразитесь ее абсурдности. Но в попытках понять, как устроена жизнь и почему некоторые люди лучше других справляются с невзгодами, я возвращаюсь к идее, что нужно говорить жизни «да». Это и есть любовь к жизни, какой бы сложной она временами ни была, и любовь к самим себе, обретенная несмотря ни на что. Не эгоизм, который есть полная противоположность жизни и любви, но упрямая решимость плыть против течения реки, подобно тому, как это делает лосось, каким бы неспокойным течение ни было, потому что это твоя река…

Что возвращает меня к вопросу о счастье – давайте кратко рассмотрим само это слово.

Современное значение английского слова «happiness», счастье, – чувство удовольствия и удовлетворения; кайф, что-то яркое, животное, ленивое ощущение того, что всё хорошо и правильно, спокойно и на своих местах… ну, вы поняли…

Но более древнее значение этого слова заключено в корне «hap» (в средневековом английском он писался «happ», в староанглийском – «gehapp») – это удача или случайность, хорошая или плохая, любая, доставшаяся вам на долю. «Hap» – это ваша участь в жизни, карты, которые выпали вам в этой игре.

И от того, как вы встретите свою участь, будет зависеть, сможете вы быть «счастливыми» или нет.

То, что американцы в своей конституции называют «правом на стремление к счастью» (заметьте – не правом на само счастье), – это право плыть против течения, подобно упрямому лососю.

Стремиться к счастью – что я делала и продолжаю делать – это совсем не то же самое, что быть счастливой. Последнее, на мой взгляд, мимолетно, зависит от обстоятельств и немного глупо.

Если солнце светит, встаньте под его лучи – да, да и еще раз да. Счастливые времена – это здорово, но они проходят – никак иначе – просто потому, что проходит время.

Стремление к счастью трудноуловимо,