Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Вы стремитесь обрести смысл – наполненную смыслом жизнь. Это и есть «hap», или участь, ваш жребий, и он не окончателен, однако чтобы направить поток в новое русло или получить новый расклад – как хотите, так и называйте – потребуется много сил. Будут дни, когда всё пойдет настолько плохо, что хоть ложись да помирай, но будут и другие, когда вы осознаете, что помирать на своих условиях лучше, чем жить напыщенной недожизнью на чужих.

Это стремление не означает «всё или ничего», оно – всё и ничего одновременно. Как и в любой приключенческой истории.

Когда я родилась, я стала видимым уголком сложенной во много раз карты.

На этой карте был проложен не один маршрут. Отмечен не один пункт назначения. Но никуда конкретно эта карта – становление личности – вас не ведет. Стрелка с надписью «ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ» – ваша первая координата. В детстве многое находится вне вашей власти. Но вы можете собирать рюкзак, готовясь к предстоящему путешествию…

3. В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО

Мама учила меня читать по библейской книге Второзакония, потому что там описывается множество животных (преимущественно нечистых). Всякий раз, когда мы читали «только сих не ешьте из жующих жвачку и имеющих раздвоенные копыта с глубоким разрезом», она рисовала всех упомянутых существ. Лошадки, зайчики и утята представлялись мне неведомыми сказочными существами – зато я много знала про пеликанов, даманов, ленивцев и летучих мышей…. Мама рисовала крылатых насекомых и птиц воздушных, но я предпочитала тех, кто жил на морском дне, – то есть моллюсков. У меня имелась отличная коллекция с пляжа в Блэкпуле. Мама использовала синие чернила для волн и коричневые для чешуйчатого краба. Омаров она рисовала красной шариковой ручкой… У Второзакония, впрочем, имелись свои недостатки: оно было полно Мерзостей и Невыразимостей. Всякий раз, когда упоминались «сын блудницы», «ятры» или «детородный уд», мама переворачивала страницу и говорила: «Оставь это Всевышнему». Однако как только она уходила, я заглядывала тайком – и была очень рада, что у меня нет ятр или уда. Это были вроде как кишки, только снаружи, и у мужчин в Библии их вечно отрезали, и они не могли ходить в общество Господне, то есть в церковь. Брр-рр…

Из книги «Не только апельсины»

Вопросами языка в семье заведовала мать. Отец толком так и не научился читать – он делал это медленно, водя пальцем по строке, поскольку бросил школу в двенадцать лет и пошел работать в доки Ливерпуля. А до того, как ему исполнилось двенадцать, никому даже не приходило в голову читать ему вслух. Его отец-пьянчуга брал маленького сына с собой в паб, причем оставлял его снаружи, а через несколько часов вываливался из дверей и неровной походкой плелся домой. О ребенке, уснувшем на ступеньках, он частенько так и не вспоминал.

Папа очень любил, когда миссис Уинтерсон читала вслух, да и я тоже. Мы усаживались, она вставала перед нами – такая близкая и пугающая одновременно.

Каждый вечер в течение получаса она читала Библию вслух, начиная с первой главы и день за днем неукоснительно продвигаясь вперед, пока не заканчивались все шестьдесят шесть книг Ветхого и Нового Заветов. Когда она добиралась до своей любимой части – Откровения Иоанна Богослова и Апокалипсиса, где всё взрывалось, а Дьявола низвергали в бездну, – то давала нам и себе неделю передохнуть и обдумать услышанное. А затем начинала заново: Бытие, глава первая. «В начале сотворил Бог небо и землю…»

Звучало как огромная работа впустую: сотворить целую планету, целую вселенную – только для того, чтобы потом разнести всё в клочья. Это, впрочем, одна из проблем буквального восприятия христианства: зачем ухаживать за планетой, если в итоге всё разлетится на куски?

Моя мать была хорошей чтицей, она читала уверенно и выразительно. Она декламировала Библию так, будто та была написана только что – может быть, так ей и казалось. У меня с детства сложилось ощущение, что заключенная в тексте сила не имеет срока давности. Слова продолжают выполнять свое предназначение.

Рабочие семьи с севера Англии привыкли постоянно слышать в церкви Библию 1611 года и по-прежнему употребляли в повседневной речи архаичные формы местоимений, так что язык этот совсем не казался нам трудным. Мне особенно нравилось выражение «Мне отмщение, Аз воздам»[5] – живущие в доме с мышами и мышеловками понимают, о чем идет речь.

В шестидесятых многие мужчины – только мужчины, не женщины – посещали вечерние школы при Мужском рабочем институте, или Институте механики, – еще одна прогрессивная инициатива родом из Манчестера. Идею «улучшения себя» тогда не считали развлечением для богатых. В то время не считалось, что все ценности относительны или все культурные произведения более или менее одинаково важны, будь то ужастики студии «Хаммер фильм» или Шекспир.

На занятиях в вечерних школах преподавали Шекспира, и никто не жаловался, что текст сложен для понимания. Да и с чего бы? Это был привычный язык Библии 1611 года. Библия короля Якова появилась в том же году, что и первая известная постановка шекспировской «Бури». В том же году Шекспир написал «Зимнюю сказку».

Полезная преемственность поколений была разрушена благими намерениями образованных чиновников, не подумавших о последствиях внедрения в массовую культуру современного, выхолощенного перевода Библии. В результате необразованные люди – мужчины вроде моего отца и дети вроде меня из обычных школ – утратили ежедневную связь с четырьмя веками истории английского языка.

Я знала многих людей старшего возраста из поколения моих родителей, которые сыпали цитатами из Шекспира, Библии и поэтов-метафизиков, вроде Джона Донна, не зная источника, переиначивая и перемешивая их между собой.

Моя мать, вечно жившая в ожидании конца света, любила встречать каждую новость, бедствие или даже удачу фразой «Не спрашивай, по ком звонит колокол…» Произносила она ее весьма подходящим замогильным тоном. Поскольку в евангелических церквях колоколов нет, я и понятия не имела, что речь идет о смерти, – до тех пор, пока не попала в Оксфорд и не обнаружила, что это искаженный отрывок из стихотворения в прозе Джона Донна, того самого, что начинается словами: «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе…» и заканчивается: «…а потому никогда не посылай узнать, по ком звонит колокол…»

Однажды папа выиграл в лотерею на работе и вернулся домой очень довольный собой. Мать спросила, какой же приз ему достался.

– Пятьдесят фунтов и две коробки «Вагон вилз».

(Огромные паршивые шоколадные печенья с фургоном и ковбоем на обертке.)

Мама ничего не ответила, так что отец поднажал: «Это же здорово. Конни, разве ты не рада?»

И она традиционно изрекла: «Не спрашивай, по ком звонит колокол…»

Так что мы не спрашивали.

У нее были и другие любимые присказки. Когда в кухне взорвалась газовая плита, пришедший мастер сообщил, что ему не нравится, как она выглядит: неудивительно, поскольку и сама плита, и стена за ней были черного цвета. Миссис Уинтерсон ответила: «Это грех пред небом, грех пред умершим, грех пред естеством»[6]. Ну какая газовая плита такое вынесет?

Ей нравилась эта фраза, она не раз применяла ее ко мне: когда какой-нибудь досужий доброжелатель спрашивал, как я поживаю, миссис У. опускала взгляд и вздыхала: «Она есть грех пред небом, грех пред умершим, грех пред естеством».

На меня это действовало даже хуже, чем на газовую плиту. Меня особенно беспокоила та часть, где говорилось об «умершем» – какого же лежащего в могиле несчастного родственника я так обидела?

Позже я выяснила, что это были строки из «Гамлета».

Или, когда возникала ситуация, требующая нелестного сравнения, моя мать и все вокруг использовали расхожую фразу: «Похожи друг на друга, как дикое яблоко на садовое».