Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

class="p1">Это реплика Шута из «Короля Лира». Есть в ней, впрочем, что-то очень северное, в том числе потому, что традиции рабочего класса – устные, а не книжные. Богатство языка закладывалось в школе, где мы механически заучивали строки, а затем творчески использовали язык, чтобы обогатить речь, сделать ее красивой и образной. Вспоминая те времена, я вижу, что наш словарный запас вовсе не был скудным. А еще мы любили образы.

Вплоть до восьмидесятых визуальная культура, телевизионная культура, массовая культура не оказывали особого влияния на северную часть страны, где сохранялись особенный диалект и оригинальный местный уклад жизни. Я уехала в 1979-м, который мало чем отличался от 1959-го. Зато когда в 1990 году мы вернулись с командой «Би-би-си», чтобы снять фильм по «Апельсинам», всё обстояло совсем иначе.

Для тех, кого я знала, книги были редкостью, а вот истории звучали повсюду, так что умение их рассказывать высоко ценилось. Даже обычный обмен репликами в автобусе неминуемо обрастал сюжетом:

– Денег у них нету, пришлось справлять медовый месяц в Моркаме.

– Вот досада! В этом Моркаме делать нечего. Разве что искупнуться разок.

– Жалко их.

– А то! Им еще свезло – медового месяца всего неделя, а вот одна моя знакомая всю замужнюю жизнь в Моркаме прожила!

Не спрашивай, по ком звонит колокол…

* * *

Моя мать тоже рассказывала истории: как они жили во время войны, как она играла на аккордеоне в бомбоубежище и как благодаря этому они избавились от крыс. Похоже, крысам нравилось звучание скрипок и пианино, но они терпеть не могли аккордеон…

О том, как она шила парашюты – все девушки воровали шелк на платья.

О том, как славно она однажды заживет, когда у нее будет свой собственный особняк – и никаких соседей. Единственное, чего она хотела от этой жизни – чтобы все оставили ее в покое. Но когда я так и сделала, она меня не простила.

Она любила истории о чудесах, быть может, потому, что ее жизнь была так же далека от чуда, как Юпитер от Земли. Она верила в чудеса несмотря на то, что ни одного ей так и не досталось. Ну разве что одно и досталось, но это была я. А она не знала, что чудеса не всегда то, чем кажутся на первый взгляд.

Я была чудом в том смысле, что могла бы вытащить ее из этой жизни и перенести в другую, которая пришлась бы ей очень по душе. Ничего подобного так и не произошло, однако это вовсе не значит, что произойти не могло. Я усвоила жестокий урок: следует видеть, чем ты обладаешь, осознавать, что ты в буквальном смысле слова держишь в руках сейчас. Мы всегда думаем, что заветное чудо, которое всё изменит, где-то там, далеко, но зачастую оно рядом с нами. А иногда чудо – это мы. Мы сами.

Ее любимыми историями о чудесах были библейские истории наподобие насыщения народа пятью хлебами и двумя рыбами – возможно, потому, что у нас никогда не было достаточно еды, – и библейские рассказы из иллюстрированных журналов.

А мне особенно нравилась история про Великана Аллилуйя: в нем было восемь футов роста, но благодаря молитвам верующих он съежился до шести.

И еще были истории про появление из ниоткуда мешков с углем или лишнего фунта в вашем кошельке, как раз когда он вам позарез нужен.

А вот истории о воскрешении из мертвых она не жаловала. И напоминала: когда она умрет, чтоб мы не смели молитвами возвращать ее на этот свет.

Свои похоронные деньги она зашила в занавеску – по крайней мере, там они были, пока я их не стащила. В распоротом подвороте нашлась написанная ее рукой записка (она так гордилась своим красивым почерком): «Не плачьте, Джек и Джанет. Вы знаете, где я теперь».

Я тогда расплакалась. Почему мы измеряем любовь утратой?

4. БЕДА С КНИГАМИ

В нашем доме было всего шесть книг.

В первую очередь, Библия. Еще две – комментарии к ней. В маме погибла писательница памфлетов: она твердо знала, что печатное слово порождает разлад и смуту. Наш дом жил не по светским законам, и мать была убеждена, что влияние светских источников знаний мне навредит.

Я спрашивала, почему нам нельзя заводить новые книги, и она отвечала: «Беда с книгами в том, что ты не поймешь, что в них, пока не станет слишком поздно».

«Поздно для чего?» – думала я.

Я начала читать книги втайне – по-другому было никак. Всякий раз, перелистывая страницы, я задавалась вопросом, тот ли самый это раз, когда станет слишком поздно. Преобразит ли меня навсегда последний глоток, словно питье из пузырька Алисы, словно волшебное зелье доктора Джекила и мистера Хайда, или таинственная жидкость, навек связавшая судьбы Тристана и Изольды?

В мифах, легендах, сказках (и всех производных от них историях) как форма, так и размер приблизительны и могут меняться. Скажем, форма и размер сердца, в котором доселе возлюбленный может стать презираемым, а ненавистный – любимым. Поглядите, что происходит в шекспировском «Сне в летнюю ночь», когда волшебные капли Пака превращают Лизандра из беспринципного бабника в преданного супруга. В шекспировском мире магическое зелье изменяет не объект желания – женщины какими были, такими и остаются, – а вот мужчина вынужден увидеть их новыми глазами.

В той же пьесе Титания ненадолго влюбляется в дурня-ткача, ради шутки награжденного ослиной головой – но шутка эта ставит под сомнение саму реальность. Правда ли мы видим то, что нам кажется? Правда ли мы любим так, как нам кажется?

Расти сложно. Странным образом, даже вырастая физически, мы, кажется, продолжаем расти эмоционально – где-то становимся больше, а где-то сжимаемся: одни части нашей личности развиваются, другие же нужно отпустить… Стоит только потерять гибкость, как мы становимся неподходящего размера для того мира, в котором живем.

Раньше во мне было столько злости, что ее бы хватило, чтобы заполнить собой целый дом. Я испытывала невыразимое отчаяние, словно Мальчик-с-пальчик, вынужденный прятаться под стулом, чтобы его не затоптали.

Помните, как Синдбаду удалось одурачить джинна? Он открывает бутылку, откуда вылетает гигантский джинн и грозится его убить. Тогда Синдбад, играя на тщеславии соперника, заключает пари: такой огромный джинн никак не сможет влезть обратно в бутылку! Но стоит только джинну вернуться в бутылку, как Синдбад затыкает горлышко пробкой, и джинн остается в заточении до тех пор, пока не научится хорошим манерам.

Юнг, в отличие от Фрейда, любил сказки за то, что они рассказывают нам кое-что о природе человека. Порой – и нередко – мы обнаруживаем в себе часть переменчивую и мощную: колоссальная волна гнева может погубить и нас, и остальных, этот гнев угрожает разрушить всё вокруг. Мы не можем договориться с этой мощной, неистовой частью самих себя до тех пор, пока не обучим ее хорошим манерам – что означает загнать ярость обратно в бутылку и показать, кто здесь на самом деле у руля. Не подавить, но отыскать вместилище. В психотерапии функцию вместилища, контейнера для всего, что мы не осмеливались выпустить наружу (потому что оно вселяет ужас или вырывается наружу слишком часто, оставляя нашу жизнь в руинах), выполняет терапевт.

Сказки учат тому, что стандартного размера не существует: это иллюзия промышленной эпохи, доставляющая немало хлопот фермерам, которые пытаются поставлять в супермаркеты овощи одинаковой формы и веса… Нет, размер, конечно, штука точная, но в то же время подверженная изменениям.

Легенды о богах, что являются в человеческом обличье – масштабированные в своей божественной силе до размеров человека, – это еще и рассказы о том, что нельзя судить по внешности – ведь всё не то, чем кажется на первый взгляд.

Мне кажется, что быть собственному миру по размеру и осознавать, что и ты, и твой мир – величины отнюдь не постоянные –