Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Не укрытие, а открытие.

Во многих смыслах для меня настало время уходить. Книги захватили меня, а мать захватила книги.

Я тогда работала упаковщицей на рынке: целый день в субботу и после школы по четвергам и пятницам. На заработанные деньги покупала книги, тайком проносила их в дом и прятала под матрасом.

Всякому, у кого есть стандартного размера односпальная кровать и коллекция книжек в мягких обложках, будет известно, что под матрасом умещается в один слой семьдесят две книги. Со временем кровать становилась всё выше, как у принцессы на горошине, так что я спала ближе к потолку, чем к полу.

Моя мать была по природе своей подозрительна, но и без этого было ясно, что ее дочь собирается достичь больших высот.

Однажды ночью, заглянув ко мне в комнату, она заметила краешек торчавшей из-под матраса книги. Она вытащила ее и при свете фонарика прочла название. Не повезло – это оказались «Влюбленные женщины» Дэвида Герберта Лоуренса.

Миссис Уинтерсон знала, что Лоуренс был сатанистом и порнографом, так что она вышвырнула книгу в окно и принялась обшаривать кровать, столкнув с нее меня. В окно, выходившее на задний двор, она выбрасывала одну книгу за другой. Я ловила летающие по комнате книги и пыталась их спрятать, собака норовила схватить упавший томик и сбежать, а отец в пижаме беспомощно стоял и смотрел.

Она выбросила их все, а затем взяла небольшой керосиновый обогреватель, которым мы грели ванную комнату, вышла во двор, облила книги керосином и подожгла.

Я смотрела, как они горят и полыхают. Помню, каким теплом и светом они озарили мрачную январскую ночь. Книги всегда были для меня теплом и светом.

На каждую я надевала пластиковую обложку, потому что для меня они были ценностью. А теперь они погибли.

Утром по всему двору и в переулке валялись обгоревшие кусочки страниц. Обожженные фрагменты книжной мозаики. Некоторые я подобрала.

Может, именно поэтому я пишу так, как пишу, собираю клочки, избегая непрерывного повествования. Как там у Элиота? «Эти обрывки я выудил из-под обломков…»[8]

На некоторое время я затаилась, но сделала важный вывод: всё, что находится вовне, у тебя могут отобрать в любой момент. В безопасности остается лишь то, что внутри.

Я принялась заучивать книги наизусть. Мы всегда заучивали длинные отрывки из Библии; кажется, у тех, кто живет в культуре устных преданий, память развита лучше, чем у тех, кто полагается на письменные тексты.

Когда-то ведение летописей было не бюрократической практикой, а формой искусства. Самые первые стихи нужно было запоминать и передавать из поколения в поколение, говорилось ли в них о победе в битве или о жизни племени. «Одиссея» и «Беовульф» – это поэмы, да, но их форма имеет практический смысл. Если вы не можете их записать, то как передадите дальше? Вы выучите их наизусть. И приметесь декламировать.

Благодаря ритму и поэтическим образам стихи легче запомнить, чем прозу, легче напеть. Но мне была нужна и проза, так что я производила на свет собственные краткие версии романов девятнадцатого века – они служили мне оберегами, и я не особо беспокоилась о сюжете.

Внутри меня жили строки, цепочки путеводных огней. У меня был язык.

Художественная литература и поэзия – это зелье, лекарство. Они лечат раны на теле воображения, оставленные столкновением с жестокой реальностью.

Я была ранена, важная часть меня была разрушена – такова была моя реальность, фактическая сторона жизни. Но по ту сторону фактов обнаруживалось то, кем я могла бы быть, как еще я умела чувствовать, и до тех пор, пока у меня находились подходящие слова, образы и истории, всё было не напрасно.

Боль. И радость. Болезненная радость, о которой писал Элиот. Впервые я испытала ее по дороге к холму за нашим домом. Длинные улицы тянулись от центра города к подножию холма. Мощенные брусчаткой улицы вели прямо к задворкам заводов.

Я огляделась: окружающая действительность не походила ни на зеркало, ни на мир. Это было место, где я находилась, но не то место, где я представляла себя. Книги погибли, но они были всего лишь предметами; то, что хранилось в них, не так-то просто было уничтожить. То, что хранилось в них, теперь было во мне, и вместе мы могли выбраться отсюда.

Стоя над грудой тлеющей бумаги и букв, от которой и на следующее утро исходило тепло, я поняла, что мне есть чем заняться.

«К черту, – подумала я. – Напишу свои собственные».

5. ДОМА

Наш узкий дом стоял в длинной череде таких же. Улица была вымощена брусчаткой – твердыми плитами из йоркского песчаника. Мы жили почти в самом конце улицы, в доме под номером двести.

Внутри дом начинался с тесной и темной прихожей – вешалки для одежды в ряд и газовый счетчик, работавший от монетки. Справа от прихожей располагалась лучшая комната – гостиная, примечательная тем, что в ней стояли торшер, радиола, диван с двумя креслами из искусственной кожи и сервант.

Пройдя мимо двери гостиной, вы попадали на крутую лестницу на второй этаж. Прямо же по коридору располагались общая комната, кухня, двор, угольный подвал и туалет во дворе, который почему-то называли «Бетти».

Наверху были две спальни – одна по левую руку, другая по правую. Когда мне исполнилось четырнадцать, сырую комнатку слева, в которой вечно капало с потолка, разделили на две: спаленку для меня и уборную для всей семьи. До тех пор туалетом на втором этаже нам служило ведро. И до тех пор мы все ночевали в одной комнате: там стояла широкая кровать, на которой спал отец, и в той же кровати спала мать, когда отца не было. На узкой кровати у стены спала я. Спать я всегда умела хорошо.

Между кроватями стоял столик. С моей стороны на нем размещалась лампа в виде глобуса, а с маминой – электрические часы-будильник с танцующей балериной и ночником.

Миссис Уинтерсон любила уродливые многофункциональные электроприборы. Она одной из первых в городе приобрела корсет с электроподогревом. К несчастью, когда он перегревался, то пищал, предупреждая об этом хозяйку. А поскольку корсет очевидным образом находился под комбинацией, платьем, фартуком и пальто, мать мало что могла предпринять, чтобы остудить его – разве что снять верхнюю одежду и выйти постоять во дворе. Когда шел дождь, ей приходилось укрываться в «Бетти».

Это был хороший туалет: беленый, уютный. Внутри, за дверью, висел фонарик. Я тайком приносила туда книги и тихонько читала, объясняясь тем, что у меня запор. Это было рискованно, потому как миссис У. была большой поклонницей суппозиториев и клизм. На что только не пойдешь ради искусства…

А вот угольный погреб был паршивым местом: сырым, грязным, холодным. Я терпеть не могла, когда меня там запирали, – еще хуже, чем оставаться на крыльце. Я кричала и билась в дверь, но это не помогало. Однажды умудрилась выбить ее, и меня поколотили. Мать никогда не била меня сама. Она ждала возвращения отца и сообщала, сколько раз и чем он должен меня ударить (пластмассовой палкой, ремнем или просто ладонью).

Иногда до вынесения приговора проходил целый день, поэтому проступок и наказание теряли связь друг с другом, а сами наказания казались чересчур жестокими и бессмысленными. Из-за этого я перестала уважать родителей. А через некоторое время перестала бояться и наказаний. Поведение мое от них лучше не становилось, зато к родителям я стала испытывать – приступами – ненависть беспомощной жертвы: жгучую, тупую, со временем ставшую основой наших отношений. Ненавистью, замешанной на угле, тлеющей тихо, словно угли, и вспыхивающей с очередным преступлением и очередным наказанием.

Рабочий люд на севере Англии обитал в привычно жестоком мире. Мужчины били женщин – или, как называл