Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

и очаг – пространства мифа. В нашей культуре они наделены священными, ритуальными смыслами. Пересечь порог значит попасть в другой мир – внешний или внутренний, – и мы не можем знать наверняка, что скрывается за дверью, пока не откроем ее.

Каждый хоть раз видел сон, как открывает знакомую дверь и попадает в незнакомое помещение. Один из входов в Нарнию скрывался в шкафу. В сказке о Синей Бороде запрещено открывать одну особенную дверь. Вампир не может переступить порог, на котором разбросан чеснок. Стоит только открыть дверь будки – машины времени из сериала «Доктор Кто», – и вы окажетесь в огромном, изменчивом пространстве.

Традиция вносить невесту в новый дом на руках – это обряд перехода: один мир она оставляет позади, в другой входит. Даже сейчас, покидая отчий дом, мы совершаем символическое действие, а не просто уходим с чемоданом.

Наша собственная входная дверь может выглядеть симпатично или ужасать одним своим видом; очень редко это всего лишь дверь.

Пересечения внутреннего и внешнего, разные миры, символические пространства – всё это мои частные координаты, из которых я в своих текстах пытаюсь вывести общие истины.

Личные истории интересны другим, если они делают окружающий мир чуточку понятнее и предлагают нравственный ориентир. Насыщенная история – например сюжет «Апельсинов» – захватывает большее пространство, чем то, в котором события развернулись в действительности. История переступает порог, отделяющий мой мир от вашего. Мы встречаемся с вами на крыльце истории.

Для меня книги стали домом. Они не делают жилище домом, они и есть дом – вы открываете книгу, словно дверь, и заходите внутрь. А там – иное пространство, иное время.

А еще там тепло – очаг. Я сажусь с книгой, и мне становится теплее. Я знаю это по холодным ночам, проведенным на ступеньках.

Миссис Уинтерсон жила в одном и том же доме на Уотер-стрит с 1947 по 1990 год, до самой смерти. Был ли он для нее святилищем? Не думаю. Был ли он местом, где она хотела находиться? Нет…

Она терпеть не могла всё мелкое и дешевое, но в конечном счете оно-то ей и досталось. Я же купила, между прочим, пару больших домов, – лишь потому, что по инерции пыталась сделать то, что не удалось ей. У меня куда более умеренные предпочтения – но понять это можно, лишь закрыв сделки купли-продажи в угоду призраку собственной матери.

«Как и большинство людей, я долгое время жила с отцом и матерью…» – так начинаются «Апельсины». А заканчиваются они тем, как молодая женщина, назовем ее Джанет, возвращается домой и обнаруживает, что там всё по-прежнему, разве что появился электронный орган, поэтому в рождественских гимнах больше басов и ударных, но в остальном жизнь ничуть не изменилась. Гигантская фигура матери, скрючившейся в тесном домишке; она всё так же тащит в дом бесконечный «Роял Альберт» и электроприборы, подбивает приходскую бухгалтерию в учетной книге, курит по ночам в облаке средства от мух и прячет сигареты в коробке с надписью «КАНЦЕЛЯРСКИЕ РЕЗИНКИ».

Как и большинство людей, оглядываясь, я вижу отчий дом застывшим во времени или, вернее будет сказать, стоящим вне времени, потому что он виден так ясно и не меняется, а войти в него можно, только переступив через порог собственных воспоминаний.

Мне нравится, что и по сей день в доиндустриальных обществах и религиозных культурах различают два вида времени: линейное (оно же циклическое, потому что история повторяет саму себя, даже если кажется, что она идет поступательно) и истинное время, неподвластное часам и календарю, – время, по которому живет душа. Истинное время обратимо и поправимо. Именно поэтому во всевозможных религиозных обрядах то, что произошло однажды, регулярно воспроизводится: исход евреев из Египта, Рождество, Пасха, в языческой культуре – день летнего солнцестояния или гибель божества. Участвуя в ритуале, мы выходим за пределы линейного времени и вступаем во владения времени истинного.

Время можно точно определить и зафиксировать лишь в механизированном мире. В нем мы превращаемся в тех, кто вечно глядит на часы, кто считает минуты. И тогда время, как и вся остальная жизнь, становится однородным и упорядоченным.

Когда в шестнадцать лет я ушла из дома, я купила маленький коврик. Это был мой компактный переносной мир.

В какой бы комнате, в каком бы временном пристанище я ни оказывалась, я раскатывала коврик. Карту моих скитаний. Невидимые для других, в коврике жили все места, где я когда-либо останавливалась – на несколько недель, на несколько месяцев. Когда я впервые ночевала на новом месте, мне нравилось лежать в постели и разглядывать коврик, напоминая себе: у меня есть всё, что мне нужно, пусть и совсем немного.

Иногда нам приходится жить в ненадежных и временных местах. В неподходящих местах. В неправильных местах. А иногда и безопасное место не помогает.

Почему я ушла из дома в шестнадцать? Это было одно из тех судьбоносных решений, которые меняют жизнь. Сейчас мне кажется, что тогда я находилась на грани здравого смысла: разумнее было бы притихнуть, потерпеть, научиться врать поискуснее и уйти попозже.

Но я заметила, что разумный подход хорош, только когда решения не слишком значительные. Когда же на кону вся жизнь, приходится рисковать.

А затем наступает шок: рискуя, совершая верный поступок, приближаясь к границам здравого смысла, пересекая их и вступая на неизведанную территорию, оставляя позади все привычные запахи и огни, вы не ощущаете ни великой радости, ни огромного прилива энергии.

Вы по-прежнему несчастливы. Вам становится только хуже.

Это время скорби. Утрат. Страха. Мы изводим себя вопросами, доходя до полного изнеможения и бессилия.

А дальше выползают трусливые доброжелатели: «Видишь, а мы предупреждали!»

На самом деле ни о чем они вас не предупреждали.

6. ЦЕРКОВЬ

– Разве это церковь? Слепили вместе два домика и радуются.

Шестнадцать лет подряд центром моей жизни была пятидесятническая церковь Елим на Блэкбёрн-роуд в Аккрингтоне. В ней не было ни скамеек, ни алтаря, ни нефа, ни пресвитерия, ни витражей, свечей или органа.

Зато были деревянные складные стулья и длинный низкий амвон (больше похожий на сцену, чем на традиционную кафедру), пианино из паба и купель.

Купель наполняли водой для таинства крещения. Подобно тому, как Иисус крестил своих последователей в реке Иордан, мы полностью окунали новообращенных в небольшой, но глубокий бассейн. Чтобы вода была теплой, накануне ее начинали медленно подогревать.

Тем, кому предстояло пройти обряд крещения, выдавались небольшие коробочки для зубных протезов и очков. Сначала туда складывали только очки, но однажды миссис Смолли открыла под водой рот, чтобы вознести хвалу Господу, и потеряла верхнюю вставную челюсть. Пастор плавать не умел, так что пришлось прихожанам нырять в купель и выуживать челюсть со дна, а мы тем временем в качестве ободрения распевали «Я сделаю вас ловцами человеков». Стало ясно: первую потерю зубного протеза можно списать на досадную случайность, но если такое произойдет снова, небрежение превратится в халатность. Поэтому с тех пор крещение проходило без вставных челюстей – если они у вас в принципе были, а у большинства они действительно были.

По поводу того, как хоронить или кремировать покойников – с зубными протезами или без, – также велись жаркие дебаты.

Как и большинство пятидесятнических объединений, церковь Елим проповедовала веру в воскрешение тел в Судный день. Миссис Уинтерсон с этим не соглашалась, но помалкивала. Дискуссионный вопрос состоял вот в чем: если вам удалили зубы (а это было обычное дело в те времена), получите ли вы их назад, когда раздастся трубный глас? Если да, то не помешают ли зубные протезы? А если нет, то что же вам, вечность без зубов маяться?

Некоторые говорили, что это неважно, потому что в загробной жизни жевать нам не придется, другие возражали, что очень даже важно, ведь