Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

это Д. Г. Лоуренс, «выписывали им оплеуху», чтобы те знали свое место. Намного реже, но бывало, что женщины били мужчин, и если это укладывалось в рамки общественной нравственности («Поделом!» – за пьянство, распутство, проигранные в карты деньги на хозяйство), то мужчины сносили побои.

Детей обычно просто шлепали – порка была делом нечастым. Дети и сами постоянно дрались – и девочки, и мальчики, – так что я с детства привыкла не обращать особого внимания на физическую боль. Я колотила своих подружек, пока однажды не поняла, что так нельзя. Даже сейчас в моменты ярости меня подмывает врезать тому, кто меня разозлил, да так, чтобы он рухнул и не встал.

Я понимаю, что это ничего не решит, и я потратила много времени, чтобы осмыслить свою склонность к насилию. Я не мягкая и не пушистая. Есть на свете люди, которые ни при каких обстоятельствах не способны совершить убийство. Я не из их числа.

Лучше это осознавать. Лучше знать, кто ты, что прячется в тебе, на что ты способна и на что могла бы пойти, если тебя серьезно спровоцировать.

Отец начал бить вторую жену через пару лет после свадьбы. Лилиан позвонила мне в Котсуолд и сказала: «Твой папаша начал швыряться вещами. Я запулила парочку в ответ».

Они к тому времени уже обживались в доме гостиничного типа для престарелых – не слишком подходящее место для домашнего насилия, и отцу было уже семьдесят семь. Я не восприняла ее слова всерьез. Чем они могли швыряться? Зубными протезами?

Я знала, что он распускал руки еще в браке с моей матерью, пока они не уверовали; знала, что и саму мать, и бабушку частенько поколачивал дед, но, пока я росла, папа бил меня только по указке матери.

На следующий день я поехала в Аккрингтон. Четыре часа за рулем. Мы отправили отца за жареной рыбой с картошкой, Лилиан приготовила чай и подала его мне в пластиковой чашке. По всему дому валялись осколки битой посуды.

– Мой чайный сервиз, – сказала Лилиан, – вот что от него осталось… Между прочим, покупала я его на свои собственные деньги.

Ее негодование было тем сильнее, что миссис Уинтерсон всю свою жизнь собирала фарфоровую посуду «Роял Альберт» и держала эту весьма уродливую сентиментальную коллекцию в серванте за стеклянными дверцами. Лилиан убедила папу продать ее и начать заново.

Лилиан была вся в синяках. Папа выглядел сконфуженным.

Я усадила его в машину и отвезла в долину Боуленд. Он любил холмы и долины Ланкашира, да и я тоже. Когда он был молод и полон сил, то усаживал меня на багажник велосипеда и крутил педали десять миль до Пендл-Хилла, где мы целый день гуляли пешком. Это были самые счастливые времена.

Папа никогда не отличался разговорчивостью, высказывался неловко и косноязычно, тогда как мы с матерью за словом в карман не лезли и яростно обменивались репликами. Возможно, именно присущая миссис Уинтерсон манера общения в стиле ветхозаветного Бога – воистину всю жизнь не прекращавшийся разговор с самой собой – и сделала отца молчаливым сверх его собственной природы.

Я спросила его, что приключилось с посудой, и где-то с полчаса он молчал, а потом заплакал. Мы выпили чаю из термоса. Он вдруг заговорил о войне.

Отец участвовал в высадке десанта союзников в Нормандии. Шел в первой волне штурмующих. У них не было боеприпасов, только штыки. Он заколол шестерых.

Вернувшись на побывку домой, в Ливерпуль, он так вымотался, что зашел в какой-то брошенный жильцами дом, устроился на кушетке и укрылся сорванными с окон занавесками. На рассвете его разбудил полицейский, который тряс его за плечо: он что, не понимает, что произошло?

Полусонный отец огляделся по сторонам. Он лежал на кушетке, укрытый занавесками, а дом исчез. Его разбомбили прошлой ночью.

Он рассказал о своем отце, который в Великую депрессию таскал его с собой по докам Ливерпуля в поисках работы. Папа родился в 1919-м, его зачали в порыве празднования окончания Первой мировой, но появление на свет отпраздновать забыли. И о том, что за ним следует присматривать, тоже забыли напрочь. Он был из поколения, подросшего аккурат к новой войне.

В двадцать его призвали на фронт. Он знал всё о беспризорности и нищете и знал, что в жизни либо первым бьешь ты, либо побьют тебя.

Каким-то образом все эти части папиной личности, на долгие годы подавленные, снова выплыли на поверхность. А вместе с ними пришли кошмары о миссис Уинтерсон и первых годах их брака.

– Я правда ее любил… – повторял он.

– Да, любил, а теперь любишь Лилиан, и швыряться в нее чайником никак нельзя.

– Конни никогда не простит, что я снова женился.

– Всё хорошо, папа. Она бы порадовалась, что ты счастлив.

– Вот уж нет.

Я подумала, что если небеса – не больше, чем просто место, если только личность там не меняется полностью, то нет, конечно же, она бы не обрадовалась. Но промолчала. Мы грызли шоколад и шли дальше. А потом он признался:

– Мне бывало страшно.

– Не нужно бояться, пап.

– Да, да, – закивал он, словно маленький мальчик, которого утешили и успокоили. Он навсегда остался маленьким мальчиком, и мне грустно, что я не заботилась о нем. Мне грустно оттого, что на свете так много детей, о которых никто не позаботился, и они так и не смогли вырасти. Постарели, но так и не выросли. Для этого нужна любовь. Если тебе повезет, любовь придет позже. Если тебе повезет, ты не станешь бить любовь по лицу.

Он сказал, что такого больше не повторится. Я отвела Лилиан в магазин за новой посудой.

– Нравятся мне эти носогрейки… – показала она. А мне нравится, что она называет кружки «носогрейками». Подходящее словечко: суешь туда свой нос, чтобы согреться.

– Это Конни во всем виновата, – сказала она. – Надо было ее в психушку сдать за то, что она сделала с тобой и твоим отцом. Ты же понимаешь, что она была чокнутая, да? Все эти дела с Иисусом, эти ее бдения и то, что она тебя из дому выгнала, револьвер, корсеты эти, цитаты из чертовой Библии везде понаклеены… Я его заставила их отскребать от стен, знаешь? Он тебя всегда любил, но она его к тебе не подпускала. А ведь он не хотел тебя выгонять.

– Он ни разу не заступился за меня, Лилиан.

– Да знаю, знаю, я ему говорила… и дом этот жуткий… и «Роял Альберт».

Моя мать вышла замуж за человека ниже по статусу. Мезальянс сулил ей безденежье и отсутствие перспектив. Мезальянс означал, что придется доказывать соседям, что вы лучше них, даже если дела у вас идут не слишком хорошо. А быть лучше означало завести сервант.

Каждый сэкономленный пенни отправлялся в жестяную коробку с надписью «РОЯЛ АЛЬБЕРТ», а каждый купленный предмет отправлялся в сервант.

Фарфоровая посуда «Роял Альберт» расписана розами, а по краешку идет золотой ободок. Нет нужды упоминать, что мы доставали ее только на Рождество и на день рождения матери в январе. В остальное время на нее можно было только смотреть.

Мы все помешались на «Роял Альберте». Я экономила на чем только могла, отец работал сверхурочно – и делали мы это лишь потому, что водружение на полку новой тарелки или соусника настолько приближало мать к ощущению счастья, насколько это вообще было возможно. Счастье по-прежнему обитало по ту сторону стеклянной дверцы, но она, по крайней мере, могла смотреть на него через это стекло, словно заключенный, которого навестил горячо любимый и желанный человек.

Она хотела быть счастливой. Полагаю, во многом поэтому я и приводила ее в такую ярость. Я просто не могла жить в космической помойке с наглухо закрытой крышкой. Ее любимым хоралом был «Господь изверг их прочь», а моим – «Возрадуйтесь, святые Божьи».

Свой я пою до сих пор и научила ему всех друзей и крестников. Он абсолютно нелепый, но в то же время – замечательный. Вот о чем там поется:

Возрадуйтесь, святые Божьи,

Вам не о чем переживать.

Вам больше нечего бояться,

Вам больше не