Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Ответ был положительный. Но они напрасно забыли, с чего началась моя маленькая жизнь: я была готова к тому, что от меня откажутся. Любовь рассыпалась на части вскоре после моего рождения и сейчас снова трещала по швам. Но я не хотела верить, что любовь – такая хлипкая штука. Поэтому, когда Хелен разжала руки, я вцепилась в нее еще крепче.

Отец не желал участвовать в изгнании бесов, но даже не попытался его предотвратить. Он ушел на внеочередную смену, а мать впустила в дом церковных старейшин, чтобы те провели молебен и службу отречения. Они должны были молиться, я – отрекаться. Они свою часть выполнили. А я – нет.

Выскочив из человеческого тела, бес может поджечь занавески или вселиться в собаку: та начнет пускать пену из пасти, и ее придется удавить. Были известны случаи, когда бесы вселялись в предметы мебели. Один бес обитал в радиоле: всякий раз, когда ее бедная хозяйка пыталась настроиться на волну «Хвалебная песнь», она только и слышала, что одержимый трескучий гогот. Пришлось отослать радиолампы в церковь, чтобы их благословили, и, когда лампы вернули на место, бес исчез. Возможно, дело было в плохой пайке, но об этом предпочли не упоминать.

Бесы напускали гниль на продукты, таились в зеркалах, стаями обитали в Гнездах Порока – питейных заведениях и букмекерских конторах. Им нравились лавки мясников. Их притягивала кровь…

Пока меня три дня держали в гостиной с наглухо зашторенными окнами в холоде и голоде, никакого беса я в себе по-прежнему не видела. Но после того, как надо мной трое суток посменно читали молитвы, не давая поспать дольше пары часов кряду, я смогла поверить, что сердце мое вмещает весь ад целиком.

Под конец этой пытки, поскольку я всё еще упрямилась, один старейшина начал меня избивать. Разве я не понимаю, что извращаю замысел божий о нормальных сексуальных отношениях?

Я отвечала, что моя мать не спит в одной постели с моим отцом. Это считается нормальными сексуальными отношениями?

Он силой опустил меня на колени, чтобы я раскаялась в произнесенном, и я заметила, как встопорщились в промежности его брюки. Он попытался меня поцеловать. Бормотал, что это будет лучше, чем с девочкой, куда лучше. Засунул язык мне в рот. Я его укусила. Кровь. Море крови. И темнота.

Я очнулась в собственной постели в маленькой спальне, которую мать отгородила для меня, получив субсидию на устройство уборной. Мне нравилась моя спаленка, но в безопасности я себя в ней не чувствовала. Разум работал быстро и ясно. Должно быть, его обострил голод. Я точно знала, как следует поступить. Я сделаю всё, что они захотят, но только для виду. Внутри я буду выращивать другую личность, которую им ни за что не разглядеть. Так же, как после сожжения книг.

Я поднялась. Нашла еду и съела ее. Мать дала мне аспирин.

Я попросила прощения. Она ответила: «Яблочко от яблони недалеко падает».

– Ты имеешь в виду мою маму?

– Ей было шестнадцать, когда она стала путаться с мужчинами.

– Откуда ты знаешь?

Она не ответила. А потом сказала:

– Ты не выйдешь из этого дома, пока не пообещаешь больше никогда не видеться с этой девушкой.

– Я обещаю больше никогда не видеться с этой девушкой, – повторила я.

Тем же вечером я отправилась прямиком к Хелен. Свет в ее доме не горел. Я постучала в дверь. Тишина. Я подождала, и через некоторое время она вышла через заднюю дверь. Облокотилась на беленую стену. На меня она не смотрела.

– Тебя били? – спросила она.

– Да. А тебя?

– Нет… Я им всё рассказала… Что мы с тобой делали…

– Но это не их дело.

– Мне пришлось им рассказать.

– Поцелуй меня.

– Не могу.

– Поцелуй меня.

– Не приходи больше. Пожалуйста, больше не приходи.

Я вернулась домой кружным путем, чтобы никто случайно не увидел, что я ходила к Хелен. Закусочная работала, а у меня хватало денег. Я взяла порцию жареной картошки и присела на ограду.

Вот оно как… Не Хитклифф и Кэти из «Грозового перевала», не Ромео с Джульеттой, не любовь, что расстилается через весь мир, словно дорога, от края до края. Мне казалось, что мы можем отправиться куда угодно. Казалось, мы будем словно карта и глобус, маршрут и компас. Казалось, что мы были друг для друга целым миром. Мне казалось…

Мы были не любовницами, а самой любовью.

Я так и сказала миссис Уинтерсон – не тогда, позже. Она поняла. Ей было очень неприятно это слышать. Именно поэтому я ей сказала.

Но в ту ночь был только Аккрингтон: уличные фонари, жареная картошка, автобусы и медленное возвращение домой. Автобусы в Аккрингтоне выкрашены красным, синим и золотым – в цвета ополчения Восточного Ланкашира. Это цвета «друзей из Аккрингтона», батальона добровольцев, известных своей немногочисленностью, отвагой и обреченностью, – их выкосили в битве на Сомме. Брызговики автобусов в Аккрингтоне до сих пор красят в черный, в знак траура по этим парням.

Мы должны помнить. Мы не можем забыть.

– Ты мне напишешь?

– Я тебя не знаю. Мне нельзя. Пожалуйста, не приходи сюда.

Я не знаю точно, как сложилась дальнейшая судьба Хелен. Вроде бы она уехала учиться богословию и вышла замуж за отставного военного, ушедшего в миссионеры. Я встретила их позже – однажды. Она выглядела чопорно и нервно. Он смахивал на живодера и был не слишком привлекателен. С другой стороны, что еще я могла бы сказать о ее муже?

После изгнания бесов я замкнулась в молчаливой тоске. Выносила палатку на газон и спала там. Я не хотела находиться рядом с моей так называемой семьей. Отец ходил мрачный. Мать в полном раздрае. Жизнь шла своим чередом, но мы в ней ощущали себя беженцами.

7. АККРИНГТОН

Я жила на бесконечно длинной улице, протянувшейся от центра города к холму.

Город расположился у восточного подножия Гамельдон-Хилл и южного подножия гряды Гаслингден. С холмов в западном, северо-западном и северном направлениях стекают три ручья, сходясь воедино неподалеку от старой церкви. Дальше поток устремляется на запад, к Гайндберну. Город вырос к югу от дороги из Клайтеро в Гаслингден в направлении нынешних Уолли-роуд, Эбби-стрит и Манчестер-роуд соответственно.

Из «Истории графства Ланкашир», том 6, под ред. Уильяма Фаррера и Дж. Браунбилла, 1911

Первое упоминание Аккрингтона мы находим в земельной описи Вильгельма Завоевателя, так называемой «Книге Судного дня»: если верить тексту, это место со всех сторон окружено дубами. Почва здесь глинистая и тяжелая – дубам подходит. Земля больше пригодна для пастбищ, чем для пахоты… но подобно всем прочим районам Ланкашира, Аккрингтон разбогател на хлопке.

Джеймс Харгривс, простолюдин из Ланкашира, придумавший в 1764 году знаменитую прялку «Дженни», был крещен и венчан в Аккрингтоне, хотя родился в Освальдтуисле (произносится «Оззл-твизл»). Прялка «Дженни» заменяла восемь обычных прялок, именно с нее началось производство ткацких станков, прочно закрепившее за Ланкаширом место на мировом рынке хлопка.

Поселок Освальдтуисл располагался чуть южнее Аккрингтона по Юнион-роуд и слыл пристанищем тормозов и отморозков. Мы называли его Отстойником. Во времена моего детства там работала фабрика по производству собачьих галет, вокруг которой слонялись голодные дети бедняков в ожидании, когда на помойку вынесут мешки с браком. Если на собачью галету поплевать, а потом макнуть ее в сахарную пудру, на вкус выйдет как настоящее печенье.

В моей средней школе для девочек нас постоянно стращали: будете плохо учиться – окончите свои дни на фабрике в Отстойнике. Что не мешало ученицам победнее приносить в школу собачьи галеты. Выдавала их форма печенья – в виде косточки, поэтому в школе некоторое время существовало правило: «СОБАЧЬИ ГАЛЕТЫ ЗАПРЕЩЕНЫ».

Моя мать была снобкой и не одобряла дружбу с поедательницами собачьих галет из Освальдтуисла. По правде сказать, она в принципе не хотела, чтобы я с кем-то водилась, и часто повторяла: «Держись особняком. Много званых, но мало избранных». Казалось, что особняком нужно держаться