Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

если мать была не прочь пообщаться, а в дверь кто-то стучал, она не хваталась за кочергу, а велела мне обежать дом по переулку, юркнув через заднюю дверь, выглянуть из-за угла и выяснить, кто пришел. Я бегом возвращалась назад с новостями, и она решала, стоит ли впускать гостей. Положительный ответ требовал обработки коридора освежителем воздуха, то бишь, средством от мух, пока я шла открывать дверь. К тому времени обескураженные отсутствием ответа посетители успевали отойти на полквартала, так что мне приходилось их догонять и приводить обратно, а мать изображала радость и удивление.

Ну и ладно, зато я могла пойти наверх и почитать запрещенную книгу.

Думаю, раньше миссис Уинтерсон и сама много читала. Когда мне было лет семь, она читала мне вслух «Джейн Эйр». Книга считалась подходящей, потому что в ней был священник, Сент-Джон Риверс, страстно увлеченный миссионерской работой.

Миссис Уинтерсон читала вслух, переворачивая страницы. В Торнфилде бушевал ужасный пожар, мистер Рочестер терял зрение, но в версии миссис Уинтерсон Джейн не было дела до ослепшего возлюбленного; она выходила замуж за Сент-Джона Риверса, и они вместе отправлялись нести слово Христово язычникам. Только потом, прочитав «Джейн Эйр» самостоятельно, я обнаружила, что натворила моя мать.

И она проделала это весьма талантливо, перелистывая страницы и на ходу сочиняя текст в стиле Шарлотты Бронте.

Книга исчезла из дома, когда я подросла, – быть может, она не хотела, чтобы я прочла ее самостоятельно.

Я решила, что она прятала книги, как прятала всё остальное, в том числе свое сердце. Домик у нас был совсем маленький, и я весь его обыскала. Может, мы обе бесконечно обшаривали дом в поисках доказательств существования друг друга? Похоже на то. Она – поскольку я оставалась для нее полной загадкой, и она меня опасалась. Я – потому что понятия не имела, чего мне не хватает, но чувствовала эту нехватку.

Так мы и ходили кругами – настороженные, отвергнутые, полные тоски. Сближались, но недостаточно, а затем отталкивали друг друга навсегда.

Я всё-таки нашла одну книжку, но лучше бы я этого не делала. В комоде под стопкой полотенец лежало изданное в пятидесятые годы руководство по улучшению сексуальной жизни «Как угодить вашему мужу».

Этот жуткий томик мог бы ответить на вопрос о том, почему у миссис Уинтерсон не было детей. Он был полон черно-белых рисунков и списков полезных советов, а большинство поз выглядели как реклама напоминающей пытки детской игры «Твистер».

Размышляя об ужасах гетеросексуальной жизни, я поняла, что ни мать, ни отец в моем сочувствии не нуждаются. Мама эту книгу не читала, может быть, разок открыла, осознала масштаб задачи и отложила прочь. Книга была новенькой, девственно чистой, нетронутой. Чего бы ни был лишен мой отец – думаю, секса у них никогда и не было, – по меньшей мере ему не пришлось проводить ночи с миссис У., держа в одной руке пенис, а в другой – раскрытый справочник, чтобы она могла следовать инструкциям.

Она рассказывала, как вскоре после свадьбы папа заявился домой пьяным и она заперлась в спальне. Он выбил дверь, а она выбросила свое обручальное кольцо из окна прямо в сточную канаву. Он пошел его искать, а она укатила в Блэкбёрн на ночном автобусе. Всё это приводилось в качестве примера того, как Иисус укрепляет брак.

Единственное наставление в вопросах секса, полученное мной от матери, звучало так: «Не позволяй мальчикам трогать себя там, внизу». Я не поняла, что она хотела этим сказать. Кажется, она имела в виду коленки.

Было бы лучше, если бы я влюбилась в мальчика, а не в девочку? Вряд ли. Я затронула ее больное место – ее ужас перед собственным телом, сомнения в состоятельности брака, унижение ее собственной матери, грубость и распутство ее отца. Секс для нее был отвратителен. И теперь, глядя на меня, она видела секс.

Я, конечно, дала все требуемые обещания. Да и Хелен была для меня потеряна. Но теперь я хотела оказаться голой в постели с кем-то еще. Мне нравилось ощущать прикосновение кожи к коже, запах и вкус пота, нравилось целоваться и кончать. Я хотела секса и желала близости.

У меня неизбежно появилась бы другая любовница. Она понимала это. Она следила за мной. Но этим лишь ускорила неминуемое.

С экзаменами по программе средней школы я справилась кое-как. Провалила четыре экзамена, одолела пять, к тому же моя школа закрылась, точнее, в рамках реформ лейбористского правительства ее перепрофилировали в общеобразовательную без старших классов. Я могла поступить в технический колледж, чтобы получить аттестат о полном среднем образовании, и миссис Уинтерсон с некоторой неохотой на это согласилась при условии, что я буду работать на рынке по вечерам и субботам, чтобы вкладываться в семейный бюджет.

Я была счастлива вырваться из школы и начать всё заново. Никто и не думал, что я на что-то способна. Полыхавший внутри меня огонь окружающие воспринимали как дурной нрав и потенциальный источник неприятностей. Они не знали, сколько книг я прочла. Они и не подозревали, что все дни напролет среди холмов я писала. Стоя на вершине холма и глядя на город, я хотела увидеть то, чего до меня никто не видел. Самонадеянность? Нет, жажда. Я была преисполнена желанием, жаждой жизни.

И мне было одиноко.

В этом миссис Уинтерсон преуспела – ее собственное одиночество, сквозь которое невозможно было пробиться, начинало окутывать и нас.

Стояло лето, приближался ежегодный отпуск в Блэкпуле.

Отпуск этот состоял из поездки на автобусе до знаменитого приморского городка и недели в пансионате на задворках, поскольку на жилье с видом на море денег не было. Большую часть дня мать читала в шезлонге эзотерическую литературу про ад, а отец гулял. Он любил ходить пешком.

По вечерам мы направлялись к игровым автоматам. Это не считалось азартными играми. Выигрыш, если он был, мы тратили на рыбу с жареной картошкой.

В детстве мне всё это нравилось, и я думаю, родители тоже бывали счастливы во время этого краткого и беззаботного ежегодного отдыха. Но с тех пор наша жизнь стала мрачнее. Никто из нас так и не оправился после прошлогоднего изгнания бесов.

Мама привыкла проводить дни в постели, из-за чего отцу приходилось спать внизу: она жаловалась, что ее постоянно тошнит.

Порой наступали периоды бурной деятельности, когда она совсем не спала: дни и ночи напролет вязала, пекла и слушала радио. Отец ходил на работу – у него не было другого выбора, – но ремесло забросил. Раньше он лепил из глины фигурки животных, носил на работу и обжигал в печи. Теперь он едва с нами разговаривал. Никто ни с кем не разговаривал. И вот пришло время собираться в отпуск.

У меня пропали месячные. Я переболела лимфоидной ангиной и была очень слаба. Мне нравилось в техническом колледже, да и работать на рынке тоже, но я спала по десять часов кряду каждую ночь, и в первый, но далеко не в последний раз стала слышать голоса – они были довольно четкими и при этом звучали не у меня в голове, а явно доносились снаружи.

Я попросила разрешения остаться дома.

Мать ничего не ответила.

Утром в день отъезда она собрала два чемодана – один отцу, один себе, – и они вышли из дома. Я проводила их до автобусной станции и попросила ключ от дома.

Она ответила, что не может доверить мне дом. Я могу жить у пастора. Он в курсе дела.

– Ты мне об этом не говорила.

– Говорю сейчас.

Подъехал автобус. Люди начали рассаживаться.

– Дай мне ключ. Я же там живу.

– Мы вернемся в следующую субботу.

– Папа…

– Ты слышала, что сказала Конни…

Они сели в автобус.

Тогда я встречалась с девушкой, которая еще училась в школе, – мой день рождения в конце августа, и я вечно оказывалась самой младшей в классе, а у Джейни день рождения был в октябре, и в своем классе она