Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

читала. Читала о том, что выходило за пределы моей истории и географии, за пределы случаев с подкидышами и кирпичами Nori, за пределы истории о дьяволе и чужой колыбели. Великие писатели и писательницы находились не за тридевять земель, они были здесь, в Аккрингтоне.

* * *

В Аккрингтонской городской библиотеке книги расставляли в соответствии с десятичной классификацией Дьюи – каждый том вносили в каталог с большой тщательностью (за исключением всеми презираемых бульварных романов). Любовные романы помечали розовой полосой на корешке и в случайном порядке раскидывали по полкам в секции «Романтика». Истории о морских приключениях ждала та же судьба, но помечали их полосой зеленого цвета. На обложках ужастиков красовалась черная полоса. На низкосортных детективах – белая, но библиотекарша ни за что бы не поставила Рэймонда Чандлера или Патрицию Хайсмит в детективную секцию – это была настоящая литература. По той же причине «Моби Дик» не попадал в морские приключения, а «Джейн Эйр» не считали любовным романом.

У юмора была отдельная секция с игривой волнистой оранжевой полосой. Как и почему на этих полках оказалась Гертруда Стайн, я так и не выяснила. Могу только предположить, что кому-то написанное ею показалось бессмыслицей…

Что ж, может быть, так оно и было, по меньшей мере в отдельных случаях, но «Автобиография Элис Б. Токлас» – восхитительная книга, задавшая новый путь развития английской литературы в том же смысле, в каком новое направление задал роман «Орландо» (1928) Вирджинии Вулф.

Вулф назвала свой роман биографией, а Стайн написала чужую автобиографию. Обе женщины стерли границу между реальностью и вымыслом: прообразом героини «Орландо» была действительно существовавшая Вита Сэквилл-Уэст, а Стайн писала от лица своей возлюбленной, Элис Б. Токлас.

Конечно, Дефо тоже называл «Робинзона Крузо» автобиографией (Стайн на это ссылается), а Шарлотта Бронте вынуждена была назвать историю Джейн Эйр биографией, потому что женщинам в те времена не полагалось писать выдуманные истории – в особенности со слишком смелой, если не сомнительной, моралью.

Но радикальность Вулф и Стайн состояла в том, что они использовали реально существовавших людей в своих вымышленных текстах и спутали все факты: издание «Орландо» сопровождалось фотографией Виты Сэквилл-Уэст, а Элис Токлас была названа автором книги, будучи на деле любовницей Гертруды Стайн, но никак не писательницей…

Для меня, захваченной идеей идентичности и самопрезентации, эти книги стали откровением. Соединить в книге собственной жизни вымысел и реальность – единственный способ оставить повествование открытым, шанс удержать контроль над историей: пусти ее на самотек, и конец не понравится никому.

В тот вечер, когда я ушла из дома, мне казалось, будто меня вынудили уйти хитростью или силой – и не сама миссис Уинтерсон, но то тягостное отношение к миру, отравлявшее нашу совместную жизнь.

Ее фатализм был всеобъемлющ. Она всасывала свет, словно черная дыра. Она состояла из темной материи: сила ее была незаметной, невидимой и проявлялась лишь в последствиях ее поступков.

Как бы всё обернулось, будь мы счастливы? Как бы всё сложилось, будь чувства между нами светлыми, чистыми, искренними?

Проблема была не в кровном родстве, не в природе и не в воспитании. Теперь я знаю: мы исцеляемся, когда любят нас и когда мы любим сами. Нельзя исцелиться, замкнувшись в тайном обществе из одного человека, зацикливаясь на единственном другом, которого, возможно, мы были бы готовы однажды принять. Эта дорога неизбежно ведет к разочарованию. Миссис Уинтерсон была сама себе тайным обществом и надеялась, что я к нему присоединюсь. Этот навязанный мне принцип я еще долго тащила сквозь свою жизнь. Конечно, в его основе лежит идея романтической любви: ты и я вместе против остального мира. В нашем личном мире существуем только мы двое. Этого мира не существует без нас. А уж если один из нас подведет другого…

Беда в том, что один всегда подводит другого.

Покидая тем вечером дом, я стремилась к любви и верности. Мое страстное желание было вынуждено протискиваться через узенькое горлышко – и в итоге превратилось в идею о «другом», почти близнеце, который будет рядом, но всё же не будет мной. Как у Платона – утерянная половинка целого совершенного существа. Настанет день, мы отыщем друг друга – и тогда всё будет хорошо.

Мне нужно было верить в это – как иначе я могла бы выжить? И всё же меня несло прямиком к опасным жертвам ради любви, которая требует «всё или ничего».

Но – и это важно – в шестнадцать лет у вас нет особого выбора. Вы остаетесь с тем, что унаследовали.

И всё же…

В колоде карт всегда есть джокер. Моим стали книги. Прежде всего, язык, который они предлагали. Способ говорить о сложном. Способ «сердце сохранить живым к любви и красоте», как писал Кольридж.

Большую часть той ночи я бродила по улицам. Ночь тянулась очень долго, хотя ночи и так медленнее дней. Время неравномерно, у каждой минуты своя долгота.

Та ночь растянулась на всю мою жизнь. Я ушла прочь в попытке сойти с темной орбиты материнской депрессии. Я пыталась выйти из тени, которую она отбрасывала. Но не очень-то продвигалась. Казалось, я стремилась вырваться, освободиться, но от себя не убежать. Покинуть физическое пространство не очень сложно. Куда больше времени требуется, чтобы покинуть пространство эмоциональное.

Я проспала под навесом на лужайке для игры в шары с четырех до шести утра. Когда я проснулась, замерзшая и окостеневшая, сквозь облака пробивался стылый октябрьский рассвет. Я дошла до рынка, заказала яичницу и крепкого чая, а потом отправилась со своими немногочисленными пожитками в колледж.

Следующие несколько дней дались мне тяжело. Папаша Джейни наконец решил, что я ему не очень-то нравлюсь – я часто производила плохое впечатление на родителей своих друзей, – и мне запретили ночевать в фургончике. Вместо этого я поселилась в помятом старом «мини», который училась тогда водить.

Автомобильчик был очень хорошим и принадлежал одному чокнутому парню из нашей церкви. Его пожилые родители были не шибко религиозными, зато относились к нему с заботой. Они хотели, чтобы у него был свой автомобиль, а он очень боялся садиться за руль и разрешил мне пользоваться машиной. Сговорившись, мы с ним отогнали «мини» к дому Джейни и припарковали за углом.

Чтобы жить в машине, нужно соблюдать правила. Мои выглядели так: на переднем сиденье я ем и читаю, а на заднем сплю. Так всё было как будто под контролем. Пожитки я держала в багажнике, а через несколько дней решила, что буду всё-таки ездить на «мини» по городу, пусть даже и без прав.

Три вечера в неделю я работала на рынке, упаковывала свитера. По субботам с восьми утра до шести вечера помогала на лотке с овощами и фруктами, так что у меня были деньги на еду, бензин и прачечную.

По субботам мы с Джейни ходили в кино, ели рыбу с жареной картошкой и занимались любовью на заднем сиденье «мини». Потом она уходила домой, а я укладывалась спать и читала Набокова при свете фонарика. Я дошла до буквы «Н», и это меня не радовало.

Я не понимала, почему тело зрелой женщины казалось мужчине таким отвратительным. Больше всего ходить в общественные бани я любила за возможность разглядывать женщин. Они все казались мне прекрасными. Так я давала отпор своей матери, всегда воспринимавшей тело как нечто греховное и уродливое.

Я смотрела на женщин не потому, что желала их. Я любила Джейни, она была для меня желанной, а женщин в бане я разглядывала так же, как разглядывала бы себя, – полагаю, это был мой способ полюбить собственное тело. Не знаю, как бы всё сложилось, если бы мне нравились мальчики, но они мне не нравились. Некоторые из них были симпатичными, но желания во мне не пробуждал ни один. Ни тогда, ни сейчас.

В мой первый год в колледже, когда мы проходили Уилфрида Оуэна и «Мидлмарч», я пожаловалась