Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

была одной из старших. Так что между нами была всего пара месяцев – и целый школьный год разницы. Она собиралась в колледж осенью. Она мне жутко нравилась, но я боялась ее поцеловать: Джейни пользовалась популярностью у мальчиков и у нее был парень. Но нравилась ей только я.

Я пришла к ней домой и рассказала, что случилось. Ее мама, весьма милая женщина, разрешила мне ночевать в домике-прицепе, припаркованном у дома.

Меня переполняла ярость. Мы пошли прогуляться, я сорвала с петель ворота изгороди и зашвырнула их в реку. Джейни обняла меня за плечи. «А давай вломимся в дом? Это же твой дом всё-таки!»

Ночью мы перелезли через забор и оказались на заднем дворе. Отец держал кое-какие инструменты в сарайчике, и я нашла там ломик и молоток с гвоздодером, а потом вскрыла дверь кухни.

Мы вошли.

Мы вели себя словно дети. Мы и были детьми. Разогрели мясной пирог – их тогда продавали в плоских формочках из фольги – и открыли банку консервированного горошка. В нашем городе работал консервный завод, так что консервы стоили дешево.

Глотнули разлитой в бутылки сладкой воды, которую у нас называли сарсапарилья, – на вкус смесь лакрицы и патоки, газированная, черного цвета. Она продавалась на рынке, в бутылках без наклеек. Я всегда покупала ее, если у меня водились деньги, и для себя, и для миссис Уинтерсон.

Дома было симпатично. Обустройством занималась миссис Уинтерсон. Она мастерски отмеряла и клеила обои. На папу же возлагалась обязанность разводить клей, нарезать под ее руководством обои, а потом подавать полотнища наверх, на стремянку, чтобы мать могла приладить их, приклеить и выгнать пузыри воздуха большой щеткой.

Само собой, это предприятие несло отпечаток ее неподражаемого стиля. Из-за болезненного стремления всё контролировать она должна была любой ценой довести дело до конца.

Как-то я вернулась домой, она стояла на стремянке и распевала «Удержит якорь твой меня в житейских бурях».

Отец хотел поужинать, ему пора было идти на работу, но у матери всё было схвачено: ужин был готов и ждал в духовке.

– Ты спустишься, Конни?

– Нет, пока всё не доделаю.

Мы с папой сидели в гостиной и молча ели картошку с мясным фаршем. Сверху доносилось шуршание щетки по обойной бумаге.

– Хочешь чего-нибудь поесть, Конни?

– Обо мне не беспокойтесь. Я перекушу бутербродом прямо здесь, на стремянке.

Пришлось сделать бутерброд, отнести ей и протянуть наверх, словно опасному зверю в сафари-парке. Она сидела, почти упираясь головой в потолок, в косынке, чтобы не испортить химическую завивку, и смотрела на нас свысока.

Отец ушел на работу. Стремянка оказывалась то в одном, то в другом углу комнаты, а мама всё не слезала. Я пошла спать, а когда на следующее утро встала, чтобы идти в колледж, мать по-прежнему была там, на верхней ступеньке, с чашкой чая в руках.

Она что, всю ночь там просидела? Или забралась снова, услышав, что я проснулась?

Впрочем, обои в гостиной были поклеены.

Мы с Джейни обе были темноглазыми и глубоко чувствующими натурами, хотя смеялась она чаще, чем я. У ее отца была хорошая работа, но начали поговаривать, что он может ее потерять. Мать тоже работала. В семье было четверо детей. Джейни была старшей. Если отец потеряет работу, ей придется отказаться от планов на колледж и начать работать самой.

Все наши знакомые пользовались только наличными: не иметь наличных было всё равно что не иметь денег. Занимать деньги считалось первым шагом к погибели. Папа умер в 2008-м, ни разу за всю жизнь не воспользовавшись ни кредитной, ни дебетовой банковской карточкой. У него был счет в строительной сберегательной кассе, который он использовал исключительно для накоплений.

Джейни знала, что ее отец взял кредит: каждую пятницу к ним приходил за деньгами мужчина. Она его боялась.

Я сказала ей, что бояться не нужно. Что настанет время, когда мы больше ничего не будем бояться.

Мы взялись за руки. Я всё думала, каково это, когда у тебя есть собственный дом, куда ты можешь приходить, когда вздумается, где рады гостям, где можно не бояться…

Мы услышали, как открывается входная дверь. Раздался лай собак. Кто-то пинком распахнул дверь гостиной, и к нам ворвались два рычащих добермана. Они приседали и царапали пол когтями. Джейни закричала.

Вслед за доберманами показался брат моей матери – дядя Алек.

Миссис Уинтерсон предвидела мою попытку вернуться в дом. Она знала, что я перелезу через забор, и заплатила соседу, чтобы он в таком случае позвонил ей в пансионат в Блэкпуле. Сосед засек меня, метнулся к телефонной будке, связался с Блэкпулом и рассказал маме. Моя мать позвонила брату.

Она его не выносила. Единственным чувством, которое они друг к другу испытывали, было отвращение. Он унаследовал семейное дело по починке двигателей, а ей не досталось ничего. Она ухаживала за матерью, годами приглядывала за дедушкой, готовила еду, обстирывала его – ей достался лишь жалкий дом и никаких денег, в то время как у брата была автомастерская и заправочная станция и дела шли прекрасно.

Он велел мне выметаться. Я сказала, что никуда не пойду. Он сказал, что мне придется, иначе он спустит собак. И он не шутил. Сообщил мне, что я неблагодарная.

– Говорил я Конни, чтоб она не связывалась с приемышами. Никогда не знаешь, что тебе достанется.

– Чтоб ты сдох!

– Чего?

– Чтоб ты сдох!

Бац! Прямо по лицу. Теперь Джейни разрыдалась ни на шутку. У меня была разбита губа. Дядя Алек весь раскраснелся и кипел от ярости.

– Пять минут. И чтоб духу твоего здесь не было, не то пожалеешь, что на свет родилась!

Но я об этом никогда не жалела и не собиралась начинать, тем более из-за него.

Он вышел, и я услышала, как он садится в машину и заводит двигатель. Был слышен гул. Я побежала наверх, прихватила кое-какую одежду, залезла в Военный буфет и достала оттуда груду консервов. Джейни сложила их к себе в сумку.

Мы ушли так же, как и пришли: через забор, чтобы он нас не заметил. Пусть себе врывается в дом, когда пять минут пройдут, пусть покричит в пустоту.

Я чувствовала холод внутри. Я не чувствовала ничего. Я могла бы его убить. Я бы убила – и ничего не почувствовала.

* * *

Родители Джейни куда-то уехали, бабушка тоже ушла – она подрабатывала няней. Дома были только братья, они уже спали. Я сидела на полу в домике-прицепе. Джейни пришла, обняла меня, а потом поцеловала меня, по-настоящему поцеловала.

Я расплакалась, тоже стала ее целовать, мы разделись, улеглись в крохотную кровать в фургончике, и я вспомнила, мое тело вспомнило, каково это – быть целиком в одном месте, не оглядываясь, не беспокоясь, не думая ни о чем больше.

Должно быть, мы уснули? Ничего удивительного. По фургончику метнулся свет фар. Ее родители вернулись домой. Я почувствовала, как заколотилось мое сердце, но свет этих фар нам не угрожал. Мы были в безопасности. Мы были вместе.

У нее была красивая грудь. Она вся была прекрасна, с треугольником густых темных волос внизу живота, темным пушком на руках и линией волосков от живота к лобку.

Утром, когда мы проснулись, она сказала:

– Я люблю тебя. Уже целую вечность люблю.

– Я очень боялась, – ответила я.

– Не надо, – сказала она. – Больше не надо.

Она была чистой, как вода: холодная, глубокая и прозрачная, видно всё до самого дна. Никакой вины. Никакого страха.

Она рассказала своей матери о нас, та велела ей ничего не говорить отцу и попросила вести себя так, чтобы он не догадался.

Мы сели на велосипеды, отъехали на двадцать миль и занялись любовью под изгородью в поле. Пальцы Джейни были в крови. Ко мне вернулись месячные.

На следующий день мы поехали на велосипедах в Блэкпул. Я подошла к матери и спросила, зачем она