Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Я подхватила стопку книг и принялась расставлять по местам. В зале было людно, но тихо, очень тихо, и мне подумалось, что такая же атмосфера царит в монастыре, где, несмотря на общность и участие, твои мысли остаются только твоими. Я посмотрела вверх, на огромный витраж и красивую дубовую лестницу. Мне так нравилось это здание.

Библиотекарша объясняла преимущества десятичной системы учета книг Дьюи своей помощнице – оказывается, они распространялись на любую сферу жизни. Эта система упорядочена, словно Вселенная. Она логична. Она надежна. Пользуясь ею, получаешь своего рода моральную поддержку, поскольку твой собственный хаос становится управляемым.

– Всякий раз, когда у меня неприятности, – произнесла библиотекарша, – я вспоминаю десятичную систему Дьюи.

– И что тогда? – восторженно спросила помощница.

– Тогда я вижу проблему как нечто, оказавшееся не на своем месте. Юнг говорил о том же: хаос нашего бессознательного стремится отыскать надлежащее место в рамках сознания.

Помощница молчала.

– Юнг – это кто? – спросила я.

– Это долгий разговор, – ответила библиотекарша. – В любом случае, к «Английской прозе от А до Я» он отношения не имеет. Ты можешь найти его работы в секции «Психоанализ» – вон там, возле «Психологии» и «Религии».

Я глянула в ту сторону. Единственными, кто когда-либо забредал в «Психологию» и «Религию», были две женщины, которые считали себя ведьмами и писали научные работы по современной магии, и длинноволосый мужчина с хвостиком, одетый в футболку – очень грязную – с надписью «ЭГО» спереди и «ИД» сзади. Сейчас все трое находились там и обменивались записочками, как будто им было запрещено говорить. Юнг подождет.

– А Гертруда Стайн?

– Модернистка. Писала, не обращая внимания на смысл.

– Поэтому она попала в секцию «Юмор» в компанию к Спайку Миллигану?

– Десятичная система Дьюи предоставляет некоторую свободу действий. И это еще одно ее достоинство. Она уберегает нас от путаницы, разрешая мыслить свободно. Мой предшественник, должно быть, решил, что модернизм Гертруды Стайн – это чересчур даже для модернистов «Английской прозы от А до Я». Хоть она и писала по-английски, если это можно так назвать, она всё же была американкой и жила в Париже. А сейчас уже умерла.

Я унесла «Автобиографию Элис Б. Токлас» с собой в «мини» и двинулась к дому миссис Рэтлоу. Некоторое время я не решалась зайти. Было слышно, как она орет на сыновей.

Я заглянула в кухонное окно маленького аккуратного домика – не подпирающего соседние, как на Уотер-стрит, а почти коттеджа, – задний двор которого смотрел на поля. Громадные неуклюжие мальчишки ужинали, миссис Рэтлоу гладила белье и читала Шекспира, стоявшего на нотном пюпитре у гладильной доски. Она сняла синтетический пиджак и осталась в нейлоновой блузке с короткими рукавами. Руки у нее были толстые, с ямочками у локтей. Мясистая сморщенная кожа в вырезе блузки обвисла и раскраснелась. Эта женщина воплощала собой всё, что так ненавидел Набоков.

Она читала Шекспира, и ее глаза сияли. Всякий раз заканчивая гладить одну из громадных неуклюжих рубашек, она переворачивала страницу, вешала рубашку и вытаскивала из стопки новую.

На ногах у нее были пушистые тапочки: розовые на черно-белом линолеуме.

Она подарила мне драгоценную возможность. Наступала зима, в машине было холодно спать. К утру я успевала так надышать, что просыпалась вся в каплях воды, словно лист, покрытый утренней росой.

Я понятия не имела, правильно ли поступаю. Я всё время разговаривала вслух сама с собой, обсуждала сложившуюся ситуацию. В некотором смысле, мне повезло: наша церковь подчеркивала, как важно сосредоточиться на хорошем, видеть во всем светлую, а не только мрачную сторону. Именно так я и делала, скрючившись по ночам в спальном мешке и пытаясь уснуть. Из хорошего: у меня была Джейни и книги. Уход из дома позволил мне не бояться их потерять.

Я достала ключ, но всё-таки позвонила в дверь – из вежливости. Один из громадных увальней открыл дверь. Подошла миссис Рэтлоу.

– Эй вы, помогите ей занести вещи! Снова мне самой все делать?

Мне выделили крохотную комнатку, окно которой выходило на поля. Я разложила стопками книги и разобрала одежду: три пары джинсов, две пары обуви, четыре джемпера, четыре рубашки, недельный запас носков и трусов. Пальтишко из шерстяной байки.

– Больше ничего нет?

– Консервный нож, кое-какая посуда, походная печка, полотенце и спальный мешок. Но они могут полежать в машине.

– Тебе понадобится грелка.

– Есть. И фонарик, и шампунь.

– Порядок. Пойди, поешь хлеба с джемом и ложись спать.

Она увидела, как я достаю Гертруду Стайн.

– «С», – сказала она.

Гертруда и Элис живут в Париже. Во время Первой мировой помогают «Красному Кресту». Разъезжают на двухместном «форде», пригнанном из США. Гертруда любит водить, но отказывается сдавать задним ходом. Она движется исключительно вперед и утверждает, что весь смысл двадцатого века – в прогрессе.

Чего еще Гертруда не умеет делать, так это читать карту. Карту изучает Элис Токлас, а Гертруда иногда принимает к сведению ее указания, а иногда нет.

Темнеет. Вокруг взрываются бомбы. Элис теряет терпение. Она бросает карту и кричит на Гертруду: «ЭТО НЕ ТА ДОРОГА!»

Гертруда продолжает ехать вперед. И отвечает: «Та или не та – но это дорога, и мы с нее не свернем».

10. ЭТО ДОРОГА

Я решилась подать документы в Оксфорд на отделение английского языка и литературы только потому, что это было самое невероятное, что я вообще могла сделать. Среди моих знакомых не было никого, кто закончил университет, и, хотя общество поощряло желание умных девочек продолжить образование в педагогическом колледже или сдать экзамен на бухгалтера, учеба в Оксфорде или Кембридже явно не входила в список жизненных приоритетов.

Закон о равной оплате труда вступил в силу в Британии в 1970 году, но ни одна из знакомых мне женщин не получала зарплату, хоть сколько-нибудь приближавшуюся к равной, – да и не считала, что заслуживает этого.

На промышленном севере Англии были распространены традиционные виды занятости «синих воротничков» – работа на фабриках, мануфактурах и в шахтах – тяжелый и квалифицированный труд. Экономикой по-прежнему заправляли мужчины.

Женщины обеспечивали сохранность семей и общин, но их вклад был невидимым, не поддавался измерению, не оплачивался и не ценился обществом. А потому мой мир был полон сильных и деятельных женщин, которые именовались «домохозяйками» и были вынуждены полагаться на мужей. Мать так же поступала с отцом. Она его не уважала (что было несправедливо), но называла главой семьи (что было неправдой). Такая модель семейной и домашней жизни воспроизводилась повсюду, куда ни глянь.

Лишь несколько моих знакомых женщин работали там, где требовалось образование или предполагался высокий уровень ответственности, – и все они были не замужем. Большинство школьных учительниц были не замужем. Миссис Рэтлоу была вдовой и возглавляла английскую кафедру, но по-прежнему готовила и убирала в доме за своими сыновьями, а также никогда не брала отпуск. Она считала – вот ее слова, которые я никогда не забуду: «Если женщина сама по себе больше не представляет интереса для противоположного пола, ее замечают лишь тогда, когда она приносит практическую пользу».

Отлично сказано – и высказывание это должно было бы сделать ее феминисткой, но на идеологическую борьбу у нее времени не было. Она обожала мужчин, несмотря на то, что отсутствие супруга делало ее невидимой в собственных глазах – самое грустное из всех невидимых мест, занятых женщинами. Жермен Грир опубликовала свою «Женщину-евнуха» в 1970 году, но никто из нас ее не читал.

Мы не были интеллектуалками. Мы были северянками. Город, в котором мы жили, был невелик, не чета Манчестеру, и феминизм, казалось, до нас еще не добрался.

«Бой-бабы» – так, с одобрением и осуждением одновременно, у нас на Севере называли женщин из рабочего класса. Этот хлесткий образ не давал нам почувствовать собственную цельность. Женщины у нас были с характером, именно так их воспринимали и дома,