Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Вернувшись домой часов в десять вечера, мы обнаружили угрюмую миссис Уинтерсон у газовой плиты. В доме стоял чудовищный запах горелого масла, мяса и жира.

В небольшой пристроенной к дому кухоньке миссис Уинтерсон механически переворачивала на сковороде нечто черное размером с пуговицу.

– Я с шести вечера эти котлеты готовлю, – сказала она.

– Но ты же знала, что мы собирались уйти.

– Но вы же знали, что я обещала котлеты.

Мы не знали, как поступить, так что пошли спать – Вики наверх, а я на надувной матрас в гостиную. На следующее утро к завтраку нас ждал накрытый стол. В центре высилась пирамида ждущих своего часа консервных банок с ананасами, а рядом открытка в викторианском стиле с котом и кошкой, стоящими на задних лапах в костюмчиках жениха и невесты. Подпись гласила: «Никто нас не любит».

Пока мы прикидывали, стоит ли сбежать на работу сразу или можно рискнуть и приготовить себе тост, в комнату ворвалась миссис Уинтерсон, схватила открытку и швырнула ее обратно на стол. «Это мы с твоим отцом», – сказала она.

На Рождество мы с Вики подрядились работать в психиатрической больнице. В этом огромном здании викторианской эпохи я жила и работала целый год перед Оксфордом; у них была обширная прилегающая территория, своя пожарная машина и клуб. Пристанище для буйных, опасных, больных и обреченных. Кое-кто из старожилов оказался здесь, потому что решил завести ребенка, кое-кто – потому что решил убить ребенка, а некоторые обитали здесь вместе с детьми. Странный мир – одинокий и оживленный одновременно.

Мне нравилось там работать, вычищать за подопечными дерьмо и блевотину, разносить еду на огромных подносах. Я работала сменами по двенадцать часов. Быть может, окружающее безумие заглушало мои собственные страхи. Я испытывала сострадание к пациентам. И думала о том, как мне повезло: ведь сойти с ума может каждый.

Единственное, что мне там не нравилось – тележки с успокоительными. Пациентов накачивали седативными и транквилизаторами. Шприцы, пожалуй, гуманнее, чем обитые матами изоляторы и смирительные рубашки, но, впрочем, я в этом не уверена. Палаты и коридоры пропахли валиумом и аминазином – от последнего у пациентов портились зубы.

Мы с Вики уходили на работу и возвращались, стараясь не замечать, что дома, на Уотер-стрит, обстановка была даже безумнее, чем на работе. Дом на глазах становился всё мрачнее и готов был рассыпаться – прямо как в рассказах Эдгара Аллана По. Рождественские украшения висели, гирлянды светились, но от этого делалось только страшнее.

Примерно неделю миссис Уинтерсон с нами не разговаривала. Однажды вечером мы вернулись с работы, шел снег, на улице славильщики распевали святочные песни. И тут я поняла, что у нас дома проходит церковное собрание.

Миссис Уинтерсон была в приподнятом настроении. Она нарядилась в красивое платье и, когда мы с Вики вошли в дом, встретила нас тепло.

– Я как раз иду за каталкой, хотите пирога?

– Что такое «каталка»? – спросила Вики. Ей на ум явно пришли больница и медицинская каталка для перевозки лежачих пациентов.

– На Севере так называют сервировочный столик, – ответила я, а миссис Уинтерсон резво вкатила в гостиную тележку с подогретыми пирогами.

В этот момент ко входной двери подошла группа славильщиков-конкурентов – возможно, из Армии спасения, но миссис У. и слышать об этом не хотела. Она распахнула дверь и заорала:

– Иисус уже здесь! А ну, пошли вон!

– Это было чересчур, мам.

– Мне и так многое приходится терпеть, – она многозначительно на меня посмотрела. – Знаю, что Библия учит нас подставлять другую щеку, но на всех желающих щек не напасешься!

Вики было нелегко. Перед самым Рождеством она пошла спать и обнаружила, что ее наволочку кто-то стянул с подушки и набил религиозными брошюрами о конце света. Ей стало понятнее, каково это – жить в Конце Времен.

– Там, откуда ты родом, жить, наверное, тяжко, – сказала миссис Уинтерсон.

– Я родилась в Лутоне, – ответила Вики.

Но ей и правда было тяжко. Всем было тяжко. Свисавшие с потолка бумажные цепочки стали походить на смирительные кандалы.

Папа проводил большую часть времени в сарайчике на заднем дворе: готовил для церкви скульптурную композицию. Я полагаю, что-то вроде алтарного образа в евангелическом духе. Пастор хотел украсить воскресную школу, но важно было избежать сходства с католическими истуканами, прямой запрет на которые был в книге Исхода.

Папа любил лепить глиняные фигурки и раскрашивать их. Сидел и красил шестую.

– Что это? – спросила Вики.

Это были Семь гномов, обретших спасение. Белоснежка отсутствовала – видимо, потому что почти полностью воплощала еретический католический образ Девы Марии. У каждого гнома была именная табличка: Питающий Надежду, Исполненный Веры, Исполненный Духа, Благочестивый, Достойный, Бдящий и Исполненный Рвения.

Отец тихонько водил кисточкой.

– Твоя мать не в духе, – проговорил он.

Мы оба понимали, что это значит.

Миссис Уинтерсон готовила заварной крем на кухне. Она судорожно вращала ложкой в кастрюле так, словно там плескались темные воды бездны. Когда мы прошли мимо, по дороге из сарайчика отца, она, не отрывая взгляда от кастрюли, сообщила: «Грех. В нем корень всех зол».

Вики не привыкла к такой манере общения: то молчать целыми днями, то вдруг изрекать обрывки роковых предсказаний, которые мы все должны были бы разделить и понять, чего, впрочем, никогда не случалось. Я видела, что Вики напряжена, а отец пытается подать мне знак. Я заглянула в ящик с тряпками и щетками. Револьвера там не было.

– Думаю, нам пора, – сказала я Вики.

На следующее утро я сообщила матери, что мы уезжаем. «Ну, еще бы», – ответила она.

Домик «два на два». Длинный темный коридор, убогие комнатки. Туалет во дворе, угольный погреб, мусорки и собачья конура.

– Пока, мам.

Она не ответила. Ни тогда, ни потом. Больше я не возвращалась. Больше я ее не видела.

АНТРАКТ

В своих текстах я шла наперекор времени, календарю и линейному развитию событий. Возможно, время упорядочивает события, чтобы они происходили последовательно, а не разом, но удел времени – это жизнь внешняя. Внутри себя мы можем проживать события, происходившие в разное время так, будто они происходят одновременно. Наше «я» нелинейно и его совершенно не интересует вопрос «когда». Ему куда интереснее «почему» и «зачем».

Середину своего жизненного пути я уже оставила позади и подбираюсь к середине творческого. Я отмечаю бег времени, как и все мы, я наблюдаю за увяданием своего тела. Но бросая вызов линейному времени, я стараюсь жить во времени тотальном. Признаю, что у жизни есть внутренняя и внешняя стороны: события, отстоящие друг от друга на годы, с точки зрения чувств и воображения могут оказаться соседями.

Творчество перебрасывает мосты между событиями разных лет, ведь сила искусства неподвластна времени. Иначе культура прошлого представляла бы интерес исключительно в историческом или документальном отношении. Однако же наш интерес к искусству – это интерес к самим себе, сиюминутный и вечный. Сейчас и всегда. В каком-то смысле душа человека вечна: эта идея помогает смириться с мыслью о нашей неизбежной смерти. Жизнь и искусство как оживленная встреча и чувство сопричастности с мертвыми. Боксерская схватка с временем.

Мне нравится строчка из «Четырех квартетов» Элиота: «…то, что живет, / Может только исчезнуть»[21]. Это стрела времени, пущенная из чрева матери в чрево земли. Но жизнь больше, чем стрела.

А если жизнь еще и интересная… Увы, описать свою собственную у меня так и не получилось. Ни в «Апельсинах», ни сейчас. Я бы предпочла, чтобы в книге моей жизни вымысла было больше, чем реальности.

Реальность в том, что я собираюсь одним