Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

12. ПУТЕШЕСТВИЕ ПО НОЧНОМУ МОРЮ

[22]

Когда я была маленькой – подходящего размера, чтобы прятаться под столами и залезать в шкафы, – я как-то залезла в выдвижной ящик, воображая, что это корабль, а ковер – море.

Там я нашла послание в бутылке. Свидетельство о рождении. В котором были указаны имена моих родных отца и матери.

Я никогда никому об этом не рассказывала.

Я никогда не хотела найти биологических родителей: мне и с одними-то не повезло, а две пары точно бы меня доконали. Я не понимала, что такое семья. Я не представляла, что родители могут нравиться или что они могут любить тебя настолько, что позволят тебе быть собой.

Я была одиночкой. Я сама себя выдумала. Я не верила ни в наследственность, ни в родословную – я верила в себя. Родители? А зачем они? Разве только для того, чтобы сделать тебе больно.

Но когда я в тридцать лет писала телевизионный сценарий по книге «Не только апельсины», то назвала главную героиню Джесс. В книге она Джанет, но телевидение воспринимается буквально, к тому же отстоять право на неоднозначность и игривый тон и выступить от собственного имени, пусть даже в литературном произведении, задача не из легких. Стоит обозначить историю как телесериал, и от «реальных событий» уже не отделаться.

Так и случилось… Но я хотя бы попыталась.

Мне нужно было выбрать имя, и я позаимствовала его из того самого свидетельства о рождении. Судя по всему, мою мать звали Джессикой, так что я назвала героиню Джесс.

«Апельсины» выиграли всё на свете: премию Британской академии кино и телевизионных искусств, премию Королевского телевизионного общества, я получила награду Каннского кинофестиваля за сценарий и несколько иностранных премий. Фильм много обсуждали в девяностых – не только из-за содержания, но и из-за того, как мы это содержание подали. «Апельсины» стали заметным событием для гей-культуры и, смею надеяться, для культуры вообще. Думаю, так и было. В опросе «Лучший художественный фильм „Би-би-си“» 2008 года «Апельсины» заняли восьмое место.

Мне казалось, что со всей этой шумихой – особенно негодовали таблоиды (пощечина общественной морали и т. п.) – моя родная мать, Джессика, услышит о фильме и сообразит, что к чему.

Но нет.

Вернемся в 2007 год – до тех пор я не предпринимала ничего, чтобы разобраться в своем прошлом. Да и было ли оно «моим»? Я переписала свою историю. Записывала новое поверх старья. Я его хорошенько перекрасила. Жизнь – явление многослойное, она состоит из непостоянных, неустойчивых фрагментов. Я так и не смогла создать классическую историю, в которой легко выделить начало, середину и конец, потому что мне это кажется фальшивкой. Вот почему я пишу так, как пишу, и почему я пишу именно так, а не иначе. Это не метод, я просто не умею по-другому.

Помню, как писала роман «Каменные боги». Его действие в основном разворачивается в будущем, впрочем, во второй части мы заглядываем и в прошлое. Там описывается, как наш многообразный мир обнаруживает продвинутая, но опасная цивилизация, чья собственная планета гибнет. На Голубую планету отправляют экспедицию. Она не возвращается.

Всякий раз, когда я пишу книгу, у меня в голове вертится фраза-лейтмотив. Она возвышается, словно отмель над водой. И фразы эти похожи на плакаты миссис Уинтерсон из тех времен, когда мы жили в доме номер 200 по Уотер-стрит: поучения, заветы, изречения, сигнальные огни, вспыхивающие словно напоминание и предостережение.

«Страсть»: «Я рассказываю вам байки. Верьте мне»[23].

«Письмена на теле»: «Почему мы измеряем любовь утратой?»[24]

«Книга силы»: «Я всё время бегу, чтобы меня не обнаружили, я всё время бегу, чтобы обнаружить что-то новое».

«Бремя»: «Свободный человек никогда не думает о побеге»[25].

«Каменные боги»: «Всё произошедшее запечатлевается навек».

В предыдущем романе, «Хозяйство света», я исследовала то, как история отпечатывается в окаменелостях, и тут эта идея снова всплыла, как бывает, когда из-под свежей надписи проступает первоначальная, слабая, но вполне различимая. Цвета и контуры проявляются в ультрафиолетовом свете. Призрачный голос разрывает новую звуковую дорожку.

Что же запечатлелось там изначально?

Жизнь меня не баловала. Мои шестилетние отношения с режиссеркой Деборой Уорнер были неровными и делали несчастными нас обеих.

Я пыталась писать. Книга просилась наружу. Творчество – это детектор лжи. Я же пыталась обмануть саму себя, если рассматривать ложь как утешение и прикрытие.

Весной 2007 года скоропостижно умерла Лилиан, вторая жена моего отца. Десятью годами младше его, такая веселая и жизнерадостная. Неудачная операция по замене тазобедренного сустава привела к гангрене, гангрена обездвижила ее, без движения начался диабет, который, в свою очередь, привел к госпитализации, всего на три дня, как убеждали врачи. Через три недели ее вынесли из больницы в гробу.

И к папе, и к Лилиан приходили сиделки из аккрингтонского дома престарелых, которым руководила удивительная женщина по имени Неста. Когда-то она выступала с комедийной шоу-программой на круизном судне – что ж, для управления домом престарелых чувство юмора очень даже нужная вещь. Затем она перестала шутить за деньги и возглавила семейное дело – пансионат для пожилых людей. Мы с Нестой всё обговорили и решили переселить папу туда, как только освободится место. Он сможет ходить в церковь по воскресеньям, в середине недели его будут вывозить на прогулку в город, все будут его навещать, а раз в месяц я буду проделывать 350 миль туда и обратно, чтобы с ним повидаться.

Я отправилась в Аккрингтон, разобрала вещи в папином одноэтажном домике и принялась наводить порядок в его документах – ох уж эта нескончаемая бюрократия смерти.

Все фотографии исчезли, их забрал мерзкий дядя Алек (тот самый, с доберманами). Понятия не имею, зачем они ему понадобились. От прежних дней не осталось ничего, кроме запертого сундука.

Сокровище? Я всегда верила, что оно действительно существует.

Я сбегала к машине, принесла отвертку и молоток, загнала жало отвертки в замочную скважину висячего замка. Он распахнулся.

К моему ужасу, сундук был набит «Роял Альбертом», включая трехъярусную подставку для тортов. Зачем отец спрятал остатки былой фарфоровой роскоши в пиратский сундук Долговязого Джона Сильвера?

Там лежала и другая старая посуда, при виде которой мне живо вспомнились вкусы детства. Тарелки миссис Уинтерсон в «деревенском стиле» – расписанные вручную, с золотым ободком, а в центре – маленький домик, одиноко стоящий в лесу… (Примерно в таком я и живу сейчас.)

Там же лежали отцовские военные медали, кое-какие записки и письма от миссис У., кое-какие жалкие личные вещи и ужасные предметы, касавшиеся меня, которые я тут же выбросила. Старые списки покупок на неделю и подробные семейные бюджеты, а также самое печальное: письмо к отцу, написанное неверным, но по-прежнему каллиграфическим почерком, в котором она шаг за шагом разъясняла, как ему поступить в случае ее смерти: похоронная страховка… пенсионные документы… документы о праве собственности на дом.

Бедный папа – думал ли он, что переживет обеих жен? В отличие от миссис Уинтерсон, Лилиан не оставила никаких инструкций, но это было не страшно, потому что на этот раз я была рядом.

Я вытащила из сундука фарфоровое блюдо для рыбы. Под ним нашлась небольшая шкатулка. Шкатулка в сундуке… Незапертая… Какие-то драгоценности, пара конвертов и несколько аккуратно сложенных бумаг.

Первый документ оказался постановлением суда от 1960 года: официальное свидетельство о моем удочерении. Второй документ был чем-то вроде медицинской выписки о здоровье младенца: он подтверждал, что я не умственно отсталая. Состояние моего здоровья было удовлетворительным, меня можно было передавать в приемную семью. Я находилась на грудном вскармливании…

А еще у меня было имя – яростно вымаранное. Верхнюю часть документа оторвали, так что я не могла узнать ни фамилию врача, ни название выдавшей