Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Я записала это в блокнот. Решила, что готова беседовать с моей злобной психопаткой всего час в день – и только на прогулке. Она не любила гулять, но я ее заставляла.

Она всегда нападала: упрекала, укоряла, обвиняла, чего-то требовала, предъявляла претензии, пытаясь вызвать чувство вины. Смесь миссис Уинтерсон и Калибана. Ее любимые ответы не имели ничего общего с логикой. Если я говорила: «Я хочу поговорить об угольном погребе», она отвечала: «Да ты с первой встречной переспишь, правда?» Если я спрашивала: «Почему мы были такими бестолковыми в школе?», она говорила: «Это все нейлоновые трусы виноваты».

Напоминало диалог, в котором обе стороны используют иностранные разговорники, не понимая смысла произносимых слов: ты думаешь, что спрашиваешь, как пройти в церковь, но в переводе выходит «мне нужна английская булавка для моего хомячка».

Существо было безумным – как я уже говорила выше, – но я упорно продолжала его выслушивать. Это было возможно потому, что по утрам я писала книгу – она привносила в жизнь здравый смысл, – а по вечерам весной и летом регулярно возилась в саду. Выращивать капусту и фасоль очень полезно. Творчеством заниматься тоже очень полезно.

Наши послеобеденные сеансы помогли сдержать безумие, которое буквально сочилось отовсюду. Я заметила, что больше не чувствую себя жертвой и не жду удара в спину. Панические атаки и приступы безымянного страха прекратились.

Почему я не отвела нас с существом к психотерапевту? Я пробовала, но это не сработало. Сеансы казались фальшивкой. Я не могла озвучить правду, а моя дурная часть отказывалась посещать встречи.

– Садись в машину.

– НЕТ.

– Сядь в машину!

– НЕТ.

Хуже, чем с маленьким ребенком. Она и была ребенком, только возраст всякий раз менялся: внутри время течет не так, как снаружи. Иногда она была младенцем. Иногда – семилетней, одиннадцатилетней или пятнадцатилетней девчонкой.

Но какого бы возраста она ни была, к психотерапевту она идти не собиралась. «Это всё фигня, это фигня, это фигня всё!»

Я хлопнула дверью.

– Ты хочешь научиться есть ножом и вилкой?

Я не знаю, почему я так сказала. Наверное, потому что она была дикаркой.

В общем, я отправилась к психотерапевту без нее. Без толку.

Хотя, наверное, какой-то толк всё-таки был: после каждого сеанса, а они проходили в Оксфорде, я чувствовала себя настолько измученной, что приходила в книжный магазин Блэквелла и спускалась прямиком в комнату Норрингтона, к полкам с книгами по психоанализу. Комната Норрингтона – серьезное место, предназначенное для университетских нужд, здесь есть всё, что когда-либо было написано о мозге, сознании, психике и душе.

Я добралась до Юнга еще в 1995 году: приобрела полное собрание сочинений. К тому моменту у меня уже было полное собрание работ Фрейда, а еще я всегда читала выпуски журнала «Сознание, тело и дух» (потому что если вы выросли на Библии, это не проходит бесследно, что бы кто ни говорил).

Теперь же мне попался ещё и Невилл Симингтон, священник, ставший психотерапевтом. Он излагал мысли ясно и просто, не боясь говорить о духе и душе – не с религиозной точки зрения, но с человеческой, – о том, что мы представляем собой нечто большее, чем тело и разум, и я с этим согласна.

Симингтон помог: я неплохо справлялась с ситуацией, и мне захотелось поместить происходящее в какой-то контекст. До тех пор я цеплялась за борт открытой лодки, которую представляла собой моя жизнь, и надеялась не захлебнуться, когда накатит следующая волна.

Иногда жившее во мне существо выглядывало, пока я читала, чтобы поиздеваться и сделать мне больно, но теперь я могла попросить его уйти и подождать до завтрашней встречи. Удивительно, но оно слушалось.

Настало лето. Я почти дописала «Битву солнца». Мне было одиноко, я была совсем одна, но пребывала в куда более спокойном состоянии и здравом рассудке, чем когда-либо раньше, – при этом четко осознавая, что часть меня по-прежнему погружена в безумие.

Симингтон пишет о том, как безумная часть пытается сокрушить разум. Я через это прошла. Теперь я могла ее сдерживать.

Через несколько месяцев, во время послеобеденной прогулки я сказала что-то насчет того, что нас никто не обнимал, когда мы были маленькими. Я сказала «нас», а не «тебя». И она взяла меня за руку. До сих пор она так никогда не делала; чаще всего шла сзади и бросалась обвинениями.

Мы сели рядом и заплакали.

Я пообещала: «Мы научимся любить».

13. ЭТА ВСТРЕЧА НАЗНАЧЕНА В ПРОШЛОМ

«Уважаемый заявитель!

В ответ на ваш запрос относительно вышеупомянутого документа имеем сообщить, что окружной судья рассмотрел ваше обращение и вынес следующие решения:

Копия свидетельства о рождении не является копией записи в Реестре усыновленных детей.

Согласно требованиям части 8В, раздела 1.3 Правил досудебного производства необходимо, чтобы заявление и документы, удостоверяющие личность, были в обязательном порядке представлены в суд, о чем судом на бланке заявления делается соответствующая пометка. К рассмотрению принимается исключительно оригинал документа, удостоверяющего личность (не копия).

Далее обезличенная копия искомых документов может быть представлена к рассмотрению в соответствии с правилами ведения досудебного производства. Внимание: доступ к упомянутым документам не может быть предоставлен в полном объеме, материалы не допускается перенаправлять в Министерство внутренних дел.

Ввиду вышеперечисленного, вам необходимо обратиться в суд и представить оригинал удостоверения личности, а также заверенную копию выписки из Реестра усыновленных детей, содержащую связанные с вашим случаем записи».

Это всего лишь одна из страниц моей многотомной переписки с судом, в чьих архивах хранилось дело о моем удочерении.

Я умная женщина, у меня масса связей и возможностей, но судебная тяжба меня доконала. Я не знала, что такое «выписка из Реестра усыновленных детей», и мне понадобилось четыре электронных письма, чтобы это выяснить. Я понимала, что означает «обезличенная копия», но не была уверена, что это понимают другие. Неужели нельзя было написать проще – «отредактированный вариант»? А еще я задавалась вопросом: как настолько холодное и официальное письмо должны читать люди, которые с болью и волнением ищут следы своей прежней жизни?

С точки зрения суда, записи об усыновлении считаются всего лишь одним из архивов, в которых содержится информация, имеющая правовое значение. Сведения изложены мертвым и отстраненным языком закона, доступ осуществляется в соответствии с протоколом, который очень трудно соблюсти. Это не повод нанимать хорошего адвоката; это повод сделать процесс понятнее и человечнее.

Я хотела всё бросить. Я не была уверена, что вообще хотела всё это затевать.

Но мне повезло: я влюбилась в Сьюзи Орбах. У нас всё только начиналось, но ей было важно дать мне понять: я в безопасности и могу рассчитывать на ее поддержку, ведь она на моей стороне. «Мы вместе, – сказала она, – значит, у тебя есть все права». И рассмеялась открыто и громко, как смеется только она.

Я познакомилась с Сьюзи после того, как отменилось наше интервью о ее книге «Тела», в которой рассматривается, какое влияние реклама и порнография оказывают на женские тела и самооценку.

У меня тогда умер отец, так что пришлось на время отложить работу. В итоге я всё-таки написала Сьюзи – просто ради того, чтобы сказать, как мне понравилась ее книга – все ее книги. Я прочла «Жир – это феминистская проблема», когда мне было девятнадцать. Несколько раз перечитывала «Невозможность секса», обдумывала затею написать своего рода ответ – в самом широком смысле – и назвать его «Возможность любви».

Меня всегда интересовала любовь.

Сьюзи пригласила меня на ужин. За пару лет до того она разошлась с мужем – их брак продлился тридцать четыре года. У меня же после расставания с Деборой и срыва никого не было. Мне