Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Письмена на теле – это секретный код, видимый только при определенном освещении.

Я слышу голос Риа.

– Я консультировала сотни матерей перед передачей новорожденных на усыновление. Точно говорю, Джанет, ни одна из них не хотела этого делать. Вы были желанным ребенком, понимаете?

Нет. Я никогда не чувствовала себя желанной. Я же из чужой колыбели.

– Понимаете, Джанет?

Нет. Всю свою жизнь я ходила по одному и тому же кругу отвержения. Вышедшие книги приносили успех, но я всё равно чувствовала себя самозванкой. Пресса и критики ополчались на меня, я же отвечала на это яростным рычанием. Нет, я не верила тому, что они говорят обо мне или моей работе, потому что мои тексты всегда оставались для меня ясными, прозрачными и чистыми. Но я всегда знала, что была нежеланной.

Безрассуднее всего я любила, когда не могла рассчитывать на здоровую и устойчивую взаимность – это были романы с замужними и запутанные, сложные отношения. У меня не получалось любить, когда это того стоило, и не получалось уйти вовремя – ведь я не хотела быть слабачкой, которая не умеет любить.

Я и правда не умела любить. Если бы я смогла признаться в этом самой себе, если бы осознала, что любой человек с моей историей (точнее, моими историями: и вымышленной, и реальной) неминуемо столкнется со сложностями в любви, что тогда?

Послушайте, мы все люди. Послушайте, мы ведь предрасположены к любви. Любовь нетрудно найти, но нужно, чтобы нас ей обучили. Нам хочется встать на ноги и сделать самостоятельные шаги, но рядом непременно должен быть кто-то, кто возьмет за руку, поможет устоять, направит нас и поддержит, если мы упадем.

Послушайте, падения неизбежны. Любовь нетрудно найти, но ее нужно освоить – во всем разнообразии ее вариантов и форм. Стоять на двух ногах я научилась сама, но научиться любить не сумела.

В нас заложена способность говорить. В нас заложена способность любить. Но чтобы дать этим способностям выход, нам нужны другие люди.

В своих текстах я нашла способ говорить о любви – по-настоящему. Но способа любить я там не находила. И вот настало время перемен.

Мы со Сьюзи сидим в кабинете Риа. Сьюзи любит меня. Я хочу принять это. Хочу, чтобы у меня получалось любить. Я думаю о последней паре лет и о том, как изо всех сил пытаюсь избавиться от каменных отложений, сковавших мое сердце.

Риа улыбается, ее голос доносится откуда-то издалека. Всё кажется слишком реальным, потому что мне ужасно неловко, и в то же время слишком далеким, потому что я не могу прийти в себя. Риа улыбается.

Вы были желанным ребенком, Джанет.

* * *

В поезде по дороге домой мы со Сьюзи открываем маленькую бутылку бурбона «Джим Бим». «Эмоциональная регуляция», – говорит она. И, как всегда, уточняет: «Как ты себя чувствуешь?»

На карте нашего тела лимбическое шоссе появилось прежде тропинок нейронных связей, и за ним преимущество. Мы задуманы и созданы, чтобы чувствовать, поэтому нет на свете ни мысли, ни состояния ума, которые не сопровождались бы чувствами.

Чувств не бывает слишком много, хотя многие из нас стараются изо всех сил, чтобы чувствовать как можно меньше.

Чувствовать – страшно.

Ну, по крайней мере, мне так кажется.

В поезде стояла тишина, какая бывает в вагоне, полном измотанных за день пассажиров, которые поздним вечером возвращаются домой. Сьюзи сидит напротив меня и читает, мои ступни покоятся между ее ступней. У меня в голове вертится стихотворение Томаса Харди.

Ты не попрощалась.

Ни слова, ни зова, ни вздоха.

Пока я недвижно смотрел,

Как алеет рассвет на стене,

Не зная, что ты исчезаешь

Безмолвно, до срока.

Уходишь сейчас, навсегда всё меняя во мне[28].

Это стихотворение я выучила, когда меня оставила Дебора, но вообще-то «навсегда всё изменивший» уход случился, когда мне было шесть недель от роду.

Так стихотворение находит слова, а слова ведут за собой чувства.

Риа выяснила, в каком суде могло до сих пор храниться дело о моем удочерении. В 1960 году жизнь протекала на местах – я думала, что придется отправиться на розыски как минимум в Манчестер, но оказалось, что мои бумаги лежали в Аккрингтоне. Пока я не уехала из города, я изо дня в день ходила мимо них.

Я написала простое письмо с вопросом, сохранилось ли дело.

Через пару недель пришел ответ: дело найдено в архиве, мой запрос о доступе к нему будет направлен на рассмотрение судьи.

Мне это не понравилось. Риа считала, что у меня есть право увидеть эти документы, хоть никто и не знает, что в них может оказаться. Иногда материалов очень много, иногда – совсем мало. Мной двигала надежда узнать хотя бы название организации, передавшей меня Уинтерсонам на удочерение, – то самое название, что было жестоко оторвано от пожелтевшей справки о состоянии здоровья младенца.

Я хотела увидеть документы. При чем тут судья, этот никому не известный, но облеченный властью мужчина? Я была в ярости, но знала уже достаточно, чтобы понять: я добралась до очень старого, радиоактивного пласта гнева.

Сьюзи улетела в Нью-Йорк и теперь околачивалась там – из-за облака вулканического пепла все полеты над Европой и Атлантикой были отменены.

Очередное письмо из суда застало меня в одиночестве. Судья постановил: «Заявителю следует заполнить стандартный бланк и подать его для нового рассмотрения».

В письме также содержался совет обратиться к адвокату.

Я присела на ступеньку заднего крыльца, снова и снова пробегая глазами письмо, как будто не умела читать. Меня потряхивало, как бывает, если случайно коснешься электрической изгороди.

Я пошла в кухню, взяла со стола тарелку и швырнула об стену. «Заявитель… стандартный бланк… повторное рассмотрение…» Я же не кредитную карточку заказываю, бессердечная ты тварь!

За то, что произошло дальше, мне ужасно стыдно, но я всё же заставлю себя об этом написать: я обмочилась.

Не знаю, почему или как это произошло. Знаю только, что потеряла контроль над мочевым пузырем. Опустилась на ступеньку, грязная и мокрая, и не могла встать, чтобы вымыться, и плакала так, как это делают те, кому ничего больше не остается.

Мне было не за что уцепиться. Я перестала быть той Джанет Уинтерсон, у которой есть свой дом, книги на полках и счет в банке; я снова стала младенцем, мне было холодно и мокро, а мамочку у меня отнял судья.

Вот я уже в сухой и чистой одежде. Я немного выпила. Звоню Риа. Она говорит: «Стандартных бланков для таких запросов не существует. И адвокат не нужен. Ерунда какая-то! Я займусь этим, Джанет. Я тебе помогу».

Той ночью, лежа в кровати, я размышляла о случившемся.

Этому судье – должно быть, опытному – неужели ему и в голову не приходило представить на минутку, каково это: стоять на краю своей жизни и заглядывать в пропасть?

Неужели так сложно было прислать мне этот «стандартный бланк» или сообщить, где его можно скачать? Неужели судья не мог поручить своему помощнику расшифровать для меня эту юридическую заумь?

Меня снова затрясло.

«Утраченная утрата» действует по своим законам, морально-этические нормы ей не указ. Меня отбросило в беспомощность, бессилие и отчаяние – и мое тело отреагировало быстрее разума. В обычной ситуации я бы смогла посмеяться над ходульными и туманными формулировками письма из мира юридического крючкотворства. А потом смогла бы разобраться с проблемой. Я не боюсь юристов и документов. Я знаю, что законы специально формулируют грозно, чтобы навести страху, даже когда для этого нет повода. Они устроены так, чтобы обычный человек почувствовал себя ущербным. Я себя ущербной не чувствую, но кто же знал, что мне доведется вновь почувствовать себя младенцем шести недель от роду?

Риа принялась