Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

– Хочешь, я перезвоню и проверю? – спросила Сьюзи.

Да. Нет. Да. Нет. Да. Нет. Да.

Сьюзи спустилась вниз с моим телефоном, а я – как обычно, когда чувства переполняют меня, – провалилась в сон.

Сьюзи вернулась и обнаружила, что я похрапываю. Она меня разбудила. «Это твоя мать».

Через пару дней пришло письмо, в которое была вложена фотография. На ней мне три недели от роду. Лицо встревоженное. Но Сьюзи сказала, что все дети выглядят встревоженно – и разве можно нас в этом упрекнуть?

В письме рассказывалось, что маме было шестнадцать, когда она забеременела, а у моего отца были черные, как смоль, волосы. Шесть недель она провела со мной в доме матери и ребенка, а потом отдала на усыновление. «Это было очень трудно. Но у меня не было денег, и мне некуда было податься».

Она написала, что никогда меня не скрывала, – а ведь миссис Уинтерсон приучила меня к тому, что в секрете нужно держать всё: книги и любовниц, настоящие имена и настоящие жизни.

А потом она написала: «Ты всегда была желанным ребенком».

Понимаешь, Джанет? Ты всегда была желанным ребенком.

14. СТРАННАЯ ВСТРЕЧА

…мать бежала по улице ко мне. Посмотрите на нее – словно ангел, словно луч света, скользящий по детской коляске. Я протянула руки, чтобы поймать ее, но мне остался лишь отблеск, лишь очертания, а она исчезла, как исчезают ангелы, как исчезает свет.

Она ли это – в конце улицы, уносится всё дальше и дальше, словно звезда на расстоянии сотен световых лет?

Я всегда верила, что мы с ней увидимся снова.

«Каменные боги» (2007)

Я беседовала с подругой, режиссеркой Бибан Кидрон. Она сняла фильм по «Апельсинам», мы знаем друг друга очень давно. Мы обе славились непостоянством, от которого доставалось и окружающим, и нам самим, – но с годами мы всё-таки решились на что-то вроде мирового соглашения с жизнью; не компромисс, а именно соглашение.

Мы со смехом обсуждали миссис Уинтерсон и то, какой чудовищной и невыносимой она была, но как она при этом мне подходила: мы обе ни за что не смогли бы смириться с урезанной версией жизни. Только она обратилась внутрь себя, а я наружу.

– Каким человеком ты бы стала без нее? – спросила Бибан. – Ты, конечно, была несносной девчонкой, но у тебя был стимул измениться. А представь, что ты бы осталась несносной навсегда!

Да уж… Однажды в Манчестере со мной случилось нечто странное. Я открыла выставку художниц-сюрреалисток в картинной галерее, а поздно вечером оказалась в баре в компании спонсоров.

Это был один из тех баров в подвале, где раньше стояли мусорные баки. Но распухший от денег Манчестер знал толк в алхимии и умел превращать свои отбросы в золото. Зачем хранить в подвале мешки с мусором, если можно залить его голубоватым светом, нагромоздить пирамиды из хромированных стульев, завесить страшненькие стены кривыми зеркалами и брать по двадцать фунтов за порцию «водки-мартини»?

Разумеется, это был уникальный коктейль на основе картофельной водки из дымчато-синей стеклянной бутылки, который специально для вас смешивал и ловкими движениями наливал вам лощеный гей за барной стойкой.

В тот вечер я надела пиджак и юбку от Армани в тонкую полоску, розовый жилет, туфли от Джимми Чу, кроме того – по причинам, в которые мы не станем углубляться, – кожа моя была смуглой от автозагара.

Внезапно я осознала, что жизнь в любом случае привела бы меня в этот бар. Не пиши я книг, не сумей превратить свою эксцентричность в поэзию, а гнев – в прозу, я всё равно не осталась бы неизвестно кем без денег и связей. Так или иначе я бы поставила чары Манчестера на службу собственной алхимии.

Занялась бы торговлей недвижимостью и сколотила состояние. Увеличила бы грудь, второй или третий раз вышла замуж – и жила бы в просторном приземистом доме в американском стиле: на гравийной дорожке «рэйндж ровер», на заднем дворе джакузи. Мои дети со мной бы не разговаривали.

И даже тогда я всё равно надела бы костюм от Армани и, смуглая от автозагара, пила бы бессчетные коктейли в бессчетных подвальных барах, залитых голубым светом.

Я из тех, кто скорее пойдет пешком, чем станет дожидаться автобуса. Из тех, кто поедет кружным путем, но не будет торчать в пробке. Из тех, кто считает, что любая проблема дается для того, чтобы ее решить. Я не умею стоять в очереди – скорее откажусь от того, за чем нужно стоять, – и не люблю отказы. Что значит «нет»? Либо вы задали не тот вопрос, либо спросили не того человека. Всегда можно добиться ответа «да».

– Тебе нужно услышать «да», – сказала Бибан. – В том или ином виде. Принять ту, кем ты была, примириться с предысторией. Я не знаю, почему ты до сих пор этого ждешь, но ждешь, это факт.

Я думаю, это из-за развилок. Я вижу свою жизнь как массу разветвляющихся вероятностей: вот всё, что могло бы случиться, если бы случай и обстоятельства, желание и темперамент открыли передо мной какие-то другие двери, траектории и пути.

И всё же я – это всё равно я, как среди всех небесных тел вселенной у нас только один дом: голубая планета Земля.

Можно сказать, что за последние пару лет я наконец-то добралась домой. Я так долго старалась обустроить себе дом, но с самой собой мне всегда было неуютно. Я много работала, чтобы стать главной героиней своей истории, но всякий раз, заглядывая в список перемещенных лиц, обнаруживала, что всё еще числюсь в нем. Чувство сопричастности было мне незнакомо.

Жаждать счастья? Да. Быть сопричастной? Нет.

* * *

Звонок от Рут Ренделл.

– Думаю, тебе нужно собраться и довести дело до конца. Раз ты отыскала свою мать, пора с ней повидаться. Ты уже звонила ей?

– Нет.

– Да почему же нет?

– Я боюсь.

– Было бы странно, если бы ты не боялась!

Рут и её муж Дон – два человека, на которых я всегда могу опереться. Они заботились обо мне даже тогда, когда я была шальной и неуправляемой сумасбродкой. Я доверяю Рут и (почти) всегда следую ее советам. Не в ее характере звонить и устраивать мне допрос, но она подозревала, что я уклоняюсь. Так и было. Я целый год делала всё, чтобы приблизить этот миг, а теперь тянула время.

– Так каким поездом ты поедешь?

– Ну ладно… Ладно.

Ладно. Несмотря на снегопад и на то, что в новостях рекомендовали оставаться дома, я села в поезд до Манчестера. Ночь я решила провести в гостинице, а утром приехать к Энн на такси.

Гостиница эта мне нравится, я часто там останавливалась. Провела там ночь перед похоронами отца.

Наутро, когда гроб с телом отца внесли в церковь, я сорвалась. Я не была в здании церкви тридцать пять лет – и вдруг всё вернулось и ожило. Прошлое ожило.

Когда я встала, чтобы произнести поминальную речь, то сказала: «Я сожалею не о том, какие решения принимала, а о том, что не позволяла себе чувствовать».

Именно об этом я размышляла, когда тихонько ужинала в номере.

Существует распространенная фантазия, давно опровергнутая как психоанализом, так и наукой – а поэты и мистики в нее никогда и не верили, – что мысль может существовать отдельно от чувства. Не может.

Даже когда мы объективны, мы субъективны. Даже когда мы нейтральны – мы вовлечены в процесс. Когда мы произносим: «Я думаю», – мы не выставляем чувства за дверь. Велеть кому-то не испытывать чувств – всё равно что велеть ему умереть.

Мои неудачи в области чувств были следствием того, что я намеренно подавляла их, когда они становились чересчур болезненными. Я помню, как мы с крестником смотрели «Историю игрушек 3»: я расплакалась, когда брошенный хозяйкой