Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

– Я просто вспомнила, – говорит Энн, – это ее выражение: «Не позволяй мальчикам трогать себя там, внизу».

– Она боялась, что я забеременею.

Ой-ой. Зря я, наверное, это говорю, но ведь миссис Уинтерсон действительно была убежденнейшей противницей «внебрачных связей», как это тогда называли. К женщине, благодаря которой я появилась на свет, а у миссис Уинтерсон появилась я, моя приемная мать не испытывала ничего, кроме презрения.

– У меня было четверо мужей, – говорит Энн.

– Четверо?

Она улыбается. Она не осуждает ни себя, ни окружающих. Принимает жизнь такой, какая она есть.

Мой отец, шахтер небольшого роста из Манчестера, в число четырех мужей не входит.

– Ты фигурой в него, узкобедрая, а у нас всех бедра широкие, и волосы у тебя похожие, у него были чернее ночи. Очень красивый. Настоящий щеголь с модной картинки.

Мне нужно всё обдумать. У моей матери было четверо мужей. Моя вторая мать могла оказаться латентной лесбиянкой. Мой отец был щеголем с модной картинки. Многовато новостей.

– Я мужчин люблю, но без них не пропаду. Сама могу электрику развести, умею штукатурить и полку на стену повесить могу. Ни на кого, кроме себя, я не рассчитываю.

В этом мы похожи. Оптимизм и самостоятельность. Непринужденность, с которой мы относимся к собственным телам. Я всегда удивлялась, как так вышло, что я всегда любила и принимала свое тело. А теперь смотрю на нее и мне кажется, что это наследственное.

Гэри хорошо сложен, но невысокого роста. Он любит ходить пешком. Выйти в субботу после обеда прогуляться и отмахать четырнадцать миль – это для него в порядке вещей. А еще он занимается боксом. Моя семья из рабочего класса: они гордятся тем, кто они и на что способны. Они любят друг друга. Я наблюдаю за ними. Они разговаривают. Я слушаю их. Значит, я могла бы вырасти в такой семье?

Но Энн пришлось много работать, потому что Пьер бросил ее, когда мальчики были еще маленькими. Наверное, мне пришлось бы за ними присматривать. И я была бы этим недовольна.

Я вспоминаю ее запись в документах на удочерение. «Для Дженет будет лучше, если у нее будут мать и отец».

Но ее сыновья росли, считай, без отца. Да и она тоже: ее отец умер в пятидесятых.

– Нас в семье было десятеро, – рассказывает Энн. – Как мы только помещались в две спальни? И мы всегда давали деру, когда не могли заплатить за жилье. Папа приходил с тачкой и вопил: «Собирайтесь, мы уезжаем!» Мы складывали все пожитки в тачку и снимались с места. В те времена много где можно было поселиться задешево.

Я узнаю, что моя бабушка по материнской линии родила десятерых детей, двое умерли в младенчестве, четверо дожили до зрелых лет. Она всю жизнь работала, в свободное время танцевала, была чемпионкой по бальным танцам.

– И дожила до девяносто семи, – говорит Энн.

Я выхожу в ванную. Всю свою жизнь я была сиротой и единственным ребенком. А теперь выясняется, что я родом из большой шумной семьи, где танцуют бальные танцы и живут вечно.

Приезжает Линда, младшая сестра Энн. Технически она приходится мне тетей, но ей столько же лет, сколько и моей девушке, и потом, в моем возрасте обзаводиться тетками уже как-то нелепо.

– Все хотят с тобой познакомиться, – говорит Линда. – Я видела «Апельсины» по телевизору, но не знала, что это ты. Моя дочка скупила все твои книги.

Это жест доброй воли. Нам всем предстоит ко многому привыкнуть.

Мне нравится Линда. Она живет в Испании, проводит встречи независимых женских объединений и среди всего прочего преподает танцы.

– Я тихоня, – смеется она, – а вот когда мы все соберемся, тебе и слова не дадут вставить.

– Надо устроить вечеринку, – предлагает Энн. А затем внезапно, почти в стиле миссис У., произносит: «Каждое утро я открываю глаза и спрашиваю себя: „Почему я здесь?“»

Это означает не «О нет, я всё еще здесь», она всё-таки не миссис У. Нет, она спрашивает, чтобы найти ответ.

– Должен быть какой-то смысл, но нам он неведом, – отвечает Гэри. – Я люблю читать про космос.

А Линда вспоминает «Тибетскую книгу жизни и смерти» и советует Гэри ее прочесть.

Это обычный подход манчестерских рабочих: думать, читать, осмыслять. Мы могли бы оказаться в Институте механики, на общеобразовательных лекциях для рабочих, в читальном зале городской библиотеки. Я горжусь – ими, собой, нашим прошлым, нашим наследием. И мне очень грустно. Так случилось, что я здесь единственный человек с высшим образованием. Но в этой комнате все умные. Все склонны размышлять о глобальных вопросах. Подите, расскажите об этом тем, кто считает, что рабочим отвлеченные знания не нужны.

Я тоже не знаю, почему мы здесь, но как бы ни звучал правильный ответ, я возвращаюсь к тому, что сказал Энгельс в 1844 году. Мы здесь не для того, чтобы на нас смотрели «только как на объект для использования».

С ними легко говорить, пять часов пролетают незаметно. Мне пора. Нужно возвращаться в Лондон, где меня встретит Сьюзи. Я поднимаюсь, чтобы попрощаться, и чувствую слабость в ногах. Я ужасно устала.

Энн обнимает меня.

– Я всё думала, попробуешь ли ты меня отыскать. Надеялась, что захочешь найти. Я тоже хотела, но мне казалось, что инициатива в таком деле должна быть твоя.

Хочу что-то ответить, но не могу. Мысли путаются. Я едва помню поездку в такси к станции. Покупаю какую-то еду для себя и Сьюзи, ведь она целый день работала, себе беру полбутылки красного вина. Пытаюсь позвонить Сьюзи, но слова не идут.

– Почитай газету. Успокойся. Ты в шоковом состоянии.

Приходит сообщение от Энн: «Надеюсь, мы тебя не разочаровали».

15. РАНА

Моей матери пришлось отсечь часть себя, чтобы отпустить меня. С тех пор моя рана так и не зажила.

Миссис Уинтерсон искусно смешивала правду и обман. Она выдумала для меня множество дурных матерей: падших женщин, наркоманок и алкоголичек, охочих до мужчин. Моей родной матери досталась тяжелая ноша, и я взвалила ее на себя, желая защитить ее и в то же время стыдясь.

Хуже всего было не знать правды.

Меня всегда интересовали истории с переодеваниями, с персонажами, которых принимают за кого-то другого, истории обретения имен и узнавания. Как тебя узнают? Как ты узнаешь сам себя?

Главного героя «Одиссеи» во всех приключениях и дальних странствиях призывают помнить о возвращении. Возвращение домой – это и есть настоящее путешествие.

Когда Одиссей добирается до Итаки, на острове беспокойно: буйные женихи не дают прохода его жене. Происходят два события: Одиссея узнает по запаху пес, а жена – по шраму на бедре.

Она чует рану.

На свете есть много историй о ранах.

Кентавр Хирон, наполовину человек, наполовину конь, ранен отравленной стрелой, наконечник которой смазан кровью Лернейской гидры. Поскольку он бессмертен, то не может умереть, яд обрекает его на вечную агонию. Но боль, которую причиняет ему рана, становится источником исцеления для других. Рана порождает лекарство.

Прометей, укравший у богов огонь, в наказание вынужден жестоко страдать: каждое утро орел садится ему на бедро и выклевывает печень; каждую ночь раны исцеляются, но лишь затем, чтобы мучение повторилось назавтра. Я представляю его себе – обожженный солнцем, прикованный к Кавказским горам, а кожа на животе нежная и бледная, как у ребенка.

Неверующий апостол Фома должен вложить свои персты в рану, пробитую копьем в боку Иисуса, прежде чем сможет поверить, что Иисус – тот, за кого себя выдает.

Гулливер ранен стрелой под колено, когда, завершая свои путешествия, покидает страну гуигнгнмов – добрых и умных лошадей, намного превосходящих человечество по развитию.

Вернувшись домой, Гулливер переселяется в собственную конюшню, а рана на его ноге так и не заживает. Это напоминание об иной жизни.

Одна из самых загадочных ран описана в истории