Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

наводить справки: оказалось, что за установочными встречами в ее кабинете – простыми и вселявшими уверенность – следовала столь обременительная судебная волокита, что у людей опускались руки.

Мы решили: к чему бы ни привело мое расследование, в процессе мы попробуем составить некоторые рекомендации для судов и опишем последовательность действий для клиентов, чтобы упростить для всех эту кошмарную процедуру.

Сотрудница Главного управления записи актов гражданского состояния, которая согласилась мне помочь, написала напрямую в суд, что моя личность установлена Министерством внутренних дел, что она готова засвидетельствовать это во время слушания и лично получить мое дело.

– Нет, – ответил судья. – Не по протоколу.

Я задумалась, как бы выглядел процесс, живи я за границей? Мне пришлось бы всякий раз за свой счет приобретать билет на самолет и участвовать в этой волоките на чужой земле, в гордом одиночестве? Ну, разве что я купила бы два билета? А как же, например, дети, которых после войны отправили в сиротские приюты Австралии?

Протокол куда важнее, чем жизнь человеческая…

Нам со Сьюзи назначили прием в Аккрингтонском суде.

В зале ожидания рядком сидели горестные юноши в костюмах с чужого плеча, полные надежд отмазаться от обвинений в вождении в нетрезвом виде. Девушки были при полном параде и выглядели одновременно вызывающе и испуганно. Они попали сюда по обвинению в магазинных кражах и нарушении общественного порядка.

Нас вызвали в переговорную, где адвокаты обычно беседуют со своими клиентами. Через некоторое время к нам прибыл чиновник, затюканный и несчастный. Я ему даже немного посочувствовала.

В одной руке он держал старую папку, а в другой – большой и толстый сборник судебной практики. Чиновник явно подготовился к тому, что я без боя не сдамся.

А я настолько разволновалась, увидев папку на другом конце стола – папку, в которой скрывались подробности моего происхождения, – что с трудом могла говорить. Необходимость снова и снова проживать чувства ребенка, помещенного в приемную семью, столкновение с бесстрастной и сухой буквой закона – и вот я начинаю запинаться, с трудом подбираю слова, нервничаю, делаю паузы и наконец умолкаю совсем. Я ощущаю «утраченную утрату» как физическую боль, настолько глубинную, что в моем восприятии для нее не существует ни языка, ни слов. Утрата случилась до того, как я научилась говорить, и, прикасаясь к этому опыту, я снова теряю дар речи.

Сьюзи была очаровательна, настойчива, неумолима. Растерянный чиновник сам не понимал, что он вправе нам рассказать, а что нет. Я столько всего хотела узнать – но судья, оказывается, еще не утвердил «обезличенную копию». Предполагалось, что я подпишу несколько документов и уйду, а бумаги они пришлют мне позже.

Но вот она, папка, лежит на столе… Зачем позже… Давайте сейчас.

Чиновник всё-таки согласился сообщить хотя бы название службы, передавшей меня на удочерение. Это была ценная информация. Он написал его на листе бумаги и вдобавок сделал копию оригинала, заполненного от руки чьим-то каллиграфическим почерком. Документ чуть ли не разваливался на кусочки. Всё, что чиновник вынимал из папки, было заполнено от руки и пожелтело с годами.

Есть ли там дата рождения моей матери? Это помогло бы мне ее отыскать. Он качает головой. Этого он мне сказать не может.

Ну хорошо, слушайте, моя приемная мать, миссис Уинтерсон, повторяла, что мать родила меня в семнадцать. Зная дату рождения, я могла бы начать поиски на генеалогическом сайте – но имя у нее распространенное, и, хотя я уже сузила круг вариантов до двух, мне нужно решить, какой из них выбрать. А может, они оба неверные. Это развилка. Вселенная здесь разделяется надвое. Помогите же мне!

Его бросает в пот. Он листает сборник судебной практики. Сьюзи велит мне выйти.

Я вываливаюсь через двустворчатую дверь на улицу вместе с остатками молодежи – некоторые из них выглядят дерзко и расслабленно, другие – мрачно, все курят, говорят одновременно и друг друга не слушают.

Зря я сюда пришла. Зря всё это затеяла. Зачем было это затевать?

Я снова оказываюсь перед закрытым сундуком, где лежит «Роял Альберт», под которым спрятаны бумаги, а еще глубже – чужое свидетельство о рождении. Кем же была та женщина, что однажды постучала в нашу дверь и до того перепугала миссис Уинтерсон, что та потом и плакала, и злилась?

Когда я возвращаюсь в переговорную, Сьюзи уже вытянула из чиновника обещание узнать у дежурного судьи, какие документы из папки он имеет право нам показывать, а какие нет. Придется вернуться через сорок пять минут.

Мы усаживаемся за столик открытого кафе, где чай наливают в большие кружки, и я вдруг понимаю, что раньше на месте этого заведения с бургерами и жареной картошкой был «Палатин», любимое пристанище миссис У. Гренки с фасолью и смутные картинки моих будущих миссионерских подвигов.

– Мне пришлось тебя выгнать, чтобы ты помолчала, – говорит Сьюзи. Я смотрю на нее с изумлением. Мне казалось, что за всё время я не проронила ни слова.

– Не помнишь, что ты несла? Какую-то бессвязную ерунду. Бедняга совсем запутался!

Что значит «несла»? В голове у меня пусто – не просто пусто, а абсолютно пусто. Очевидно, я снова схожу с ума. Нужно остановиться – сейчас же. Терпеть не могу Аккрингтон. Не хочу ничего вспоминать.

Я не приезжала сюда со дня похорон отца.

Даже в самые безумные/смутные времена я непременно приезжала в Ланкашир раз в месяц, чтобы навестить папу, а иногда и он приезжал погостить ко мне в деревню. С каждым разом он становился всё слабее, но ему нравилось бывать у меня, и в 2008 году он собирался снова приехать на Рождество.

Я договорилась, чтобы его подвезли на машине. Он сидел у огня и смотрел в окно. Путешествовать ему не рекомендовали, но папа был настроен на приезд, а я была настроена его принять. Я поговорила с врачом: оказалось, что отец почти не ест.

Когда мы приехали, я очень аккуратно спросила его, не решил ли он умереть часом, а он улыбнулся и ответил: «После Рождества».

Он говорил и в шутку, и всерьез. В рождественскую ночь я поняла, что не смогу дотащить его до кровати, – так что разложила диванные подушки на полу у камина и кое-как перекантовала его с кресла на это собранное на скорую руку, но удобное ложе, попутно раздевая его и натягивая на него пижаму. Он быстро уснул, огонь в камине догорал, а я сидела рядом и говорила с ним: рассказывала, что очень хотела бы, чтобы мы с ним поладили раньше, и что очень хорошо и правильно, что мы вообще поладили, пускай только сейчас.

Я пошла спать, но вскочила в четыре утра и сразу спустилась в гостиную. На отцовском ложе спокойно развалились кошки, а сам он всё еще дышал – неглубоко, но дышал.

Небо было усеяно звездами – в этот час между ночью и днем они ниже и ближе. Я раздвинула занавески, чтобы впустить в комнату звездный свет на тот случай, если папа проснется – в этом мире или уже в ином.

В ту ночь он не умер, и через два дня Стив, прихожанин нашей церкви, приехал, чтобы отвезти его обратно в Аккрингтон. Когда они отъехали, я вдруг сообразила, что за всей суетой с чемоданами, рождественскими пирогами и подарками я с ним так и не попрощалась. Я запрыгнула в свой «лендровер» и пустилась за ними. Я почти догнала их у холма, но они успели проскочить на зеленый сигнал светофора, а мне включился красный. На следующий день папа умер.

Я приехала в аккрингтонский дом престарелых. Папа лежал в своей комнате, красиво выбритый и причесанный. Неста, хозяйка, сама об этом позаботилась. «Мне нравится это делать, – сказала она. – Такое уж у меня призвание. Посидите с ним, а я схожу за чаем».

Раньше на севере Англии бытовала традиция: в знак уважения к гостю чай подавали в маленьких чашечках. Неста – настоящая великанша – вернулась с чаем и поистине кукольным сервизом. Даже щипцы для сахара были размером с пинцет для бровей. Она уселась на единственный в комнате