Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

снова начинало нравиться одиночество. Но большие перемены всегда приходят внезапно. Мы провели очень хороший вечер: еда, беседа, солнце садилось в ветви букового дерева за ее спиной. Я подумала: «Грустная она какая-то». И поймала себя на мысли: а я разве нет?

Следующие несколько недель мы флиртовали с помощью букв и пикселей. Это соблазнение через электронную почту казалось мне немыслимым, ведь Сьюзи гетеросексуалка, а я давно решила не заниматься миссионерской работой среди гетеросексуальных женщин. Но что-то происходило, и я не понимала, как быть.

Я завтракала с подругой, писательницей Али Смит. Она сказала: «Поцелуй ее».

Сьюзи поехала к дочери в Нью-Йорк и обсудила ситуацию. Лианна сказала: «Поцелуй ее, мамочка».

Так мы и поступили.

Доверившись ей, я почувствовала, что могу продолжить поиски. Путь приемного ребенка всегда начинается в одиночестве. Младенец чувствует, что от него отказались, я в этом уверена. Именно поэтому не стоит возвращаться к истокам в одиночку. Кошмары и страхи возникают неожиданно и не поддаются контролю. Необходим кто-то, на кого можно опереться. Кто-то, кто будет удерживать вас в реальности. Именно это Сьюзи для меня и делала – день за днем. Друзья тоже не отставали. Если я чему и научилась в эти трудные времена безумия и розысков родителей, так это обращаться за помощью, а не строить из себя Чудо-женщину.

Я поделилась страхами с Рут Ренделл, моей подругой. Она знает меня с тех пор, как мне исполнилось двадцать шесть, – тогда она пустила меня пожить и поработать над текстами в ее коттедже. «Страсть» я написала именно там. В тот момент Рут сыграла роль матери, которой у меня не было: никогда не осуждала, безусловно поддерживала, давала выговориться, не учила и не мешала жить.

Рут – пожизненный член Палаты лордов от лейбористской партии. У нее широкий круг знакомств, и она решила мне помочь. Побеседовала от моего лица с несколькими баронессами – все они рекомендовали действовать как можно более осмотрительно.

В Великобритании меня хорошо знают, и если уж я собралась встретиться со своей родной матерью, я хотела, чтобы она встретилась со мной, а не с тем, что про меня пишут в газетах. Я приходила в ужас от мысли о том, что о моих поисках могут прознать газетчики. «Апельсины» – это рассказ от лица приемного ребенка, и все уверены, что это рассказ обо мне.

Пускай это паранойя, я считаю, что она оправдана. Однажды журналисты уже стояли лагерем у меня в саду, чтобы «разоблачить» моих любовниц: ясно, что они с удовольствием «разоблачат» еще и историю с потерянной матерью.

Так что мне не слишком хотелось действовать стандартным способом: заполнять бланк, отправлять его по почте, пересказывать свою историю сотруднику соцслужбы – обязательное требование для желающих получить доступ к закрытым записям об усыновлении в Великобритании.

Поиски усложнялись еще и тем, что до 1976 года в Великобритании соблюдалась тайна усыновления. И детям, и матерям гарантировалась пожизненная анонимность. Когда закон изменился, люди вроде меня получили возможность обратиться за оригинальным свидетельством о рождении – а может, даже и связаться с утраченными родственниками. Но публичность процедуры и необходимость придерживаться формальностей меня тяготили.

Рут свела меня с Энтони Дугласом, главой Службы поддержки и консультации при судебном отделении по вопросам семьи и детства. Он – сам приемный ребенок – выслушал меня и предложил взять поиски моей матери на себя, чтобы не привлекать внимания прессы, пока я не буду к этому готова.

Я сообщила ему имена моих родителей, которые держала в голове сорок два года – Джессика и Джон, – а также их фамилии, которые не стану здесь упоминать.

Пару недель спустя раздался звонок: мое дело об удочерении найдено! И это притом, что архивное управление Саутпорта, включая интересующий меня подвал, где хранились документы, пострадало во время наводнения. Многие бумаги были безнадежно повреждены. Я подняла глаза к небу. Миссис Уинтерсон явно прослышала, что я веду поиски, и наслала на архивный подвал наводнение.

Через неделю Энтони снова позвонил: мое дело открыли, но имена, которые я ему дала, не совпали с указанными в официальных записях.

Чье же свидетельство о рождении я нашла в ящике?

И кто тогда я?

Я решила рискнуть и, несмотря на сомнения, официально обратиться в службу Министерства внутренних дел: записаться на прием к сотруднику соцслужбы Управления записи актов гражданского состояния Саутпорта, в Ланкашире.

Сьюзи взяла отгул, чтобы поехать со мной. Мы договорились, что в назначенный день я прибуду в Лондон и встречусь с ней там, ведь перед столь важными событиями лучше провести ночь в собственной постели.

В то утро поезд, которым я хотела добраться до Лондона, отменили, а следующий еле тащился из-за неполадок с двигателем. Но если поезд замедлялся, то пульс мой частил. Вдобавок на соседнем месте расположился полузнакомый попутчик, сыпавший словами тем быстрее, чем медленнее мы ехали.

Наконец мой поезд прибыл на вокзал Паддингтон, у меня оставалось всего четырнадцать минут, чтобы попасть на вокзал Кингс-Кросс. Невозможно. Это же Лондон! Даже на такси дорога займет как минимум двадцать минут. Оставалась единственная надежда – «Вёрджин Лимобайкс», привычная мне служба мототакси.

Я выбежала из здания вокзала, большой мотоцикл уже ждал меня с заведенным двигателем. Я вскочила на заднее сиденье, мотор взревел, и мы принялись петлять по запруженным лондонским улицам. Хоть я не робкого десятка, но пришлось зажмуриться.

Восемью минутами позже я оказалась на нужной платформе, до отхода поезда оставалось три минуты. Меня встречала Сьюзи – ростом пять футов два дюйма, в замшевых ковбойских сапогах, бусах, короткой юбке, с взлохмаченными волосами и в плаще оттенка «золотой металлик» от Кельвина Кляйна. Очаровательно улыбаясь, она высовывалась из тамбура, не давая закрыться двери, слегка покровительственно флиртуя с растерявшимся проводником. Нет, она бы не позволила поезду отправиться без меня.

Я ввалилась в вагон. Раздался свисток.

И вот мы мчимся в Главное управление записи актов гражданского состояния с моим паспортом и двумя смятыми исписанными клочками бумаги: постановлением суда и справкой о состоянии здоровья младенца. Я весила шесть фунтов девять унций.

Мы со Сьюзи сидим в кабинете соцслужбы – типичный конторский интерьер, узнаваемый в любой точке мира: стол из ламинированного ДСП на металлических ножках, низкий журнальный столик, вокруг которого сгрудились уродливые стулья с ядовито-зеленой и кислотно-оранжевой обивкой на сиденьях. Шашечки ковролина на полу. Канцелярский шкаф и доска для объявлений. Большой обогреватель. Окно без занавесок.

Сьюзи – одна из самых опытных и умелых психоаналитикесс мира. Она молча улыбается мне. Пора начинать! Она на моей стороне и защитит меня, если потребуется. Я отчетливо ощущаю поддержку в ее взгляде.

Соцработница, разбирающая мое дело, оказывается дружелюбной и бойкой женщиной по имени Риа Хейворд.

Она рассказывает мне о методах защиты информации, о постановлениях, регулирующих вопросы усыновления в Великобритании, и о стандартных процедурах. Если я хочу продолжать поиски родных, понадобится соблюдать формальный протокол. Как же иначе.

Она просматривает мои бумаги, постановление суда и справку о состоянии здоровья младенца и подмечает, что мать кормила меня грудью.

– Единственное, что она смогла вам дать. Понимаете, она отдала вам то, что могла. Она была вовсе не обязана, ей было бы намного легче эмоционально, если бы она отказалась. Грудное вскармливание формирует прочную связь. Когда вам было шесть недель и она вас отдала, она простилась с частью своего тела.

Я не хочу плакать. Я плачу.

Риа протягивает мне документ с наклейкой поверх текста.

– Здесь имя вашей родной матери и имя, данное вам при рождении. Я туда не заглядывала, поскольку считаю, что усыновленная персона должна увидеть его первой.

Я поднимаюсь на ноги. Мне трудно дышать.

– Что ж, вот и всё?

Сьюзи и Риа улыбаются мне. Я беру документ и отхожу к окну. Читаю имена. А потом приходят слезы.