Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Я посмотрела на постановление суда. Там было вписано имя – мое другое имя – теперь тоже вымаранное.

Шрифт печатной машинки на пожелтевшей бумаге. Такой старый. Казалось, этому документу лет сто. Тогда и мне тоже сто лет. Время – это бездна.

* * *

Стемнело. Я сижу на полу в пустом отцовском домике, прямо в пальто. Меня опустошили, словно лишили всей привычной обстановки. Я открыла дверь в комнату, обстановку которой не узнаю. Прошлое догнало меня – и неважно, сколько раз я его переписывала.

Подобно имени на документах – где его сначала написали, а потом вымарали – мое прошлое никуда не делось, оно существует здесь и сейчас. Бездна схлопывается вокруг меня. Я будто угодила в ловушку.

Я не знаю, почему это важно. Почему мне так плохо. Почему они не рассказали, не показали мне? С другой стороны, зачем бы им это делать? Ребенок есть ребенок. Он начинает с нуля. Ни биографии, ни биологии.

А потом в голове у меня начинают мелькать строки – строки из моих собственных книг: «Я пишу затем, чтобы однажды она это прочла», «В поисках тебя, в поисках себя – думаю, всю свою жизнь я провела в поисках нас обеих».

Я писала о любви и об утрате: о страстном стремлении быть с кем-то и о чувстве сопричастности. Сейчас это кажется таким очевидным – вот она, наша семейная одержимость любовью, утратой и желанием. Это о моей матери. Это о моей матери. Это о моей матери.

Ведь мать – это наша первая любовь. Ее руки. Ее глаза. Ее грудь. Ее тело.

И если позже мы принимаемся ненавидеть ее, то переносим этот гнев на других возлюбленных. А если мы ее потеряем, где же отыскать ее вновь?

Я одержимо работаю с чужими текстами, вплетая их в свои истории. Так вышло и с легендой о Граале: показавшись на миг, драгоценнейший в мире предмет исчезает навеки, и тогда рыцарь вновь отправляется на его поиски.

«Зимняя сказка». Моя любимая шекспировская пьеса. Покинутое дитя. Искаженный, больной мир, который нельзя выправить, «покуда не найдется утраченное»[26].

Прочтите эту строчку. «That which is lost be not found», – пишет Шекспир. Двойное настоящее время демонстрирует нам, как велика утрата. Это случилось давно, но не осталось в прошлом. Это состарившееся настоящее, давнишняя утрата, которая саднит и сегодня.

Вскоре после этого я начала сходить с ума. Иначе и не назовешь.

Дебора бросила меня. Напоследок мы ужасно поссорились – моя уязвимость нашла на ее отстраненность, и на следующий день мы расстались. Конец.

Дебора сделала правильный выбор. То, что началось с огромных надежд, превратилось в медленную пытку. Я ни в чем ее не виню. Мы пережили немало замечательных мгновений вместе. Но постепенно стало понятно, что идея дома вызывает у меня большие сложности: и с тем, чтобы обустраивать дом, и с тем, чтобы обустраиваться в нем с кем-то. Дебора любит быть вдалеке от дома, для нее это естественно. Она кукушка.

Я люблю возвращаться домой, для меня счастье – это возвращаться домой к любимому человеку. Мы так и не смогли преодолеть это противоречие, и я даже не подозревала, что такая простая штука, как несовпадение, может привести к такой сложной штуке, как разрыв. Внезапное чувство покинутости, усиленное горькими мыслями о невозможности обрести дом, подожгло фитиль, который с шипением и треском принялся выжигать путь к замурованному проему где-то на задворках моего сознания. Там, за стеной, замершая во времени, словно ископаемое, пребывала моя мать.

Дебора не имела ни малейшего намерения ворошить мою «утраченную утрату», я и сама – по меньшей мере сознательно – о ней не подозревала, хотя мои повторяющиеся из раза в раз поступки могли бы стать подсказкой.

Судорожные звонки Деборе – только затем, чтобы понять: она не перезвонит; мое недоумение и ярость – всё вело меня прямиком к запечатанной двери, к которой я не хотела приближаться.

Звучит так, словно я сознательно начала разбираться с этой темой. Психика намного мудрее сознания. Мы прячем воспоминания так глубоко, что уже и не помним, что они вообще были. Тело помнит. Нервная система помнит. А мы – нет.

Я просыпалась по ночам на четвереньках с криками: «Мамочка, мамочка!» Мокрая от пота.

Прибывали поезда. Открывались двери. Я не могла войти. Бессильная перед этим унижением, я отменяла встречи и мероприятия без объяснения причин. Иногда по многу дней не выходила на улицу и не могла одеться. Иногда бродила по большому саду в пижаме, иногда ела, а порой забывала поесть вовсе, а то меня можно было найти на траве с банкой холодной тушеной фасоли. Привычное зрелище отчаяния.

Живи я в Лондоне или другом большом городе, я бы уже давно по неосторожности угробила себя – врезалась бы в кого или сама попала под машину. Я задумывалась о самоубийстве, потому что мне нужен был выбор. Мне нужно было иметь возможность выбирать, в хорошие дни это возвращало мне ощущение, что я управляю своей жизнью – и что в последний раз командовать тоже буду я.

В плохие дни я просто цеплялась за веревку, которая становилась всё тоньше.

Веревкой была поэзия. Все стихотворения, что я выучила, покуда свою библиотеку мне приходилось держать в голове, стали для меня спасательным концом.

Прямо перед моим домом начинается поле – защищенное каменными стенами, оно тянется вверх, открывая вид на длинную цепочку холмов. В самые плохие дни я выходила в поле и сидела у каменной стены, уставившись на холмы.

Сельская местность, природа, мои кошки и «Английская литература от А до Я» стали моей опорой и поддержкой.

Друзья никогда не подводили меня, и, когда я могла говорить, я говорила с ними.

Но часто говорить я не могла. Язык оставлял меня. Я погружалась в то время, когда языком еще не владела. Время покинутости.

Где ты?

Невозможно потерять то, что действительно принадлежит тебе. Описать словами, без посредников, то, что со мной тогда происходило, я не могла, но время от времени у меня появлялась способность писать, и я писала – короткими вспышками – и тогда замечала, что существует прежний мир, правильный и прекрасный. Я становилась сама себе факелом, свет которого помогал мне оглядеться. Но затем огонь снова гас.

К тому времени я написала две детские книги: «Король Капри», книжку с картинками, и повесть для детей постарше под названием «Хитрокрушение» – о воображаемом мире, в котором время, подобно маслу, воде или любому другому товару, постоянно заканчивается.

Я написала эти книги для своих крестников. Дети и книги были для меня источником незамысловатого удовольствия.

В декабре 2007 года я вернулась из Нидерландов, потратив все силы на то, чтобы прочесть важную публичную лекцию и произвести на окружающих впечатление нормального человека. Я снова обливалась потом, а вернувшись домой, не смогла даже разжечь огонь в камине. Так и осталась сидеть в пальто с банкой тушеной фасоли в руках, а на коленях у меня расположились кошки.

Я сочинила историю – рождественский рассказ, в котором повествование ведется от имени ослика, – и назвала ее «Лев, единорог и я». Нос ослика становится золотым, когда он поднимает голову, чтобы зареветь, и сидящий над ним на трухлявых стропилах хлева Ангел случайно задевает его ногой.

Осликом была я, это мне был нужен золотой нос.

Сказку я написала за ночь – сидела почти до пяти утра, а потом рухнула в кровать и проспала едва ли не сутки.

Ее напечатали в «Таймс». В канун Рождества незнакомая милая дама прислала мне по электронной почте письмо, в котором говорилось, что сказка растрогала ее до слез, а ее маленькая дочка смеялась и плакала над ней. Не буду ли я против, если принадлежащее ей издательство проиллюстрирует и напечатает ее?

Так и произошло.

Впоследствии книги еще не раз спасали меня. Если