Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Логики тут не найдешь. Да вы и сами уже это заметили. Я стараюсь рассказать, каково это, когда сознание скачет по обломкам.

В марте 2008 года я лежала в постели, выздоравливала и читала «Собачьи годы» Марка Доути.

Это мемуары о жизни с собаками – или скорее даже о том, как жить со своей жизнью. Это, кстати, очень трудно. Обычно мы делаем всё, чтобы заглушить в себе жизнь, – повинуемся или бунтуем. Подавляем чувства или беснуемся. Крайности дают тот же эффект: ограждают от глубины жизни.

А еще крайности, будь то скука или ярость, успешно защищают нас от необходимости чувствовать. Чувства наши могут быть настолько невыносимыми, что мы разрабатываем хитроумные стратегии – бессознательно, конечно, – чтобы держать их на расстоянии. Мы подменяем одно чувство другим, избегаем грусти, одиночества, страха или ущербности, и вместо них злимся. Бывает и наоборот: иногда нужно разозлиться, а не чувствовать свою ущербность, иногда действительно нужно принять любовь и одобрение, а не пережевывать трагические события прошлого.

Чтобы осмелиться и почувствовать, нужна отвага – и при этом важно не заменять одно чувство на другое, не переносить их скопом на другого человека. Знаете, так бывает в парах: один всегда то хнычет, то злится, тогда как второй кажется оплотом спокойствия и рассудительности.

Я поняла, что мне трудно испытывать эмоции, хоть они меня и переполняют.

Я часто слышу голоса. Я понимаю, что это звучит безумно, ну и ладно. Если вы, как и я, верите, что разум стремится к самоисцелению, что психика стремится к согласованности, а не к распаду, тогда несложно прийти к выводу, что разум будет подавать сигналы о том, что ему необходимо для выполнения задачи.

Принято считать, что люди, которые слышат голоса, склонны к ужасным поступкам. Голоса слышат убийцы и психопаты, религиозные фанатики и террористы-смертники. Но в прошлом голоса были почтенными, если не сказать – желанными. Они помогали провидцам и пророкам, шаманам и ведьмам. И, конечно же, поэтам. Слышать голоса может быть полезно.

Сумасшествие – это начало процесса. Оно не должно становиться результатом.

Ронни Лэйнг, врач и психотерапевт, ставший популярным гуру в шестидесятых и семидесятых, ввел безумие в моду и утверждал, что сумасшествие – это процесс, который может к чему-то привести. Но в большинстве случаев оно так пугает и самого человека, который переживает его изнутри, и тех, кто наблюдает извне, что единственным выходом становятся психотропные препараты или лечебница.

Мера нашего сумасшествия постоянно меняется. Возможно, сейчас мы менее толерантны к безумию, чем во все предыдущие эпохи. Ему нет места в нашей жизни. И что особенно важно – у нас на него нет времени.

На то, чтобы сойти с ума, требуется время. И на то, чтобы вернуть себе ясность разума, тоже требуется время.

Во мне существовала субличность, часть меня – или как вам будет угодно ее описать – настолько искалеченная, что ей проще было смириться со смертью, чем примириться со мной.

Эта моя часть – одинокая, скрытая в грязном заброшенном логове, всегда была способна устроить набег на остальную территорию. Вот откуда вспышки яростного гнева, деструктивное поведение, моя потребность разрушить любовь и доверие, как когда-то их разрушили для меня. Вот откуда мое безрассудство – не свобода – в сексе. Я никогда себя не ценила и всегда готова была броситься вниз с крыши собственной жизни. Ну разве не романтично? Чем не бунт свободного творческого духа?

Нет.

Творчество находится на стороне здоровья – оно не сводит нас с ума, это способность, которая пытается уберечь нас от безумия.

Злобное, потерянное, дурное дитя, в одиночестве обитающее на дне болота, не было творческой частью Джанет – оно стало жертвой военных действий. Жертвоприношением. Оно ненавидело меня. Оно ненавидело жизнь.

Во многих сказках – вы точно их читали – герой в безнадежной ситуации заключает сделку с нечистой силой и получает то, в чем нуждается, действительно нуждается, чтобы продолжить путь. Но вот принцесса спасена, дракон повержен, сокровища покоятся в сокровищнице и замок празднично украшен, как тут на сцене появляется нечистая сила и крадет новорожденного наследника, или превращает его в кошку, или, подобно тринадцатой фее, которую никто не пригласил, вручает смертоносный дар, убивающий счастье.

Это ущербное смертоносное существо, обладающее сверхъестественными способностями, непременно нужно пригласить – но на определенных условиях.

Помните, как принцесса целует лягушонка – и раз! вот он, принц? Покрытое слизью, омерзительное создание, которое обычно водится в колодце или пруду и питается слизнями, жаждет, чтобы его увидели и полюбили. Вернуть уродливой больной части человеческий облик – это задачка не для вежливого внутреннего соцработника.

Это самое опасное дело на свете. Будто бомбу обезвреживать, только в роли бомбы – вы сами. Проблема в том, что этот уродец – это вы. Пусть он отделился, живет и пакостит в нижней части сада, но вы одной крови, он питается с вашего стола. Не справитесь – покатитесь в пропасть вместе с ним.

Добавлю лишь, что это создание обожает самоубийства. Со смертью оно на короткой ноге.

В моем безумии мне стало ясно, что пора начать разговаривать с этим существом.

Я лежала в постели, читая «Собачьи годы». Голос, прозвучавший снаружи, а не внутри меня, произнес: «Вставай и принимайся за работу».

Я без промедления оделась. Отправилась в мастерскую. Растопила дровяную печь, уселась, не снимая пальто, потому что комната промерзла насквозь, и написала: «Началось всё так, как начинается самое важное – совершенно случайно».

С того момента я каждый день садилась за детскую книгу, которую назвала «Битва солнца».

Каждый день я принималась за работу, без всякого плана, без сюжета, чтобы самой узнать, что мне нужно высказать.

Именно поэтому я уверена, что творчество – это проявление здоровья. Я хотела выздороветь, и шансом на выздоровление для меня стала возможность писать.

Ничего удивительного в том, что книга оказалась детской. Полоумное существо, угнездившееся во мне, было потерявшимся ребенком. Ему хотелось услышать сказку. И рассказать ее должна была моя взрослая часть.

Одним из первых в новой книге само собой появилось нечто по имени Существо из двух половинок.

«Вошедшее в комнату Существо было расщеплено пополам ровно посередине тела, так что у одной его половины был один глаз и одна бровь, одна ноздря, одно ухо, одна рука, одна нога и одна ступня. Другая половина была точно такой же.

Ну, почти точно такой же, потому что если Существо вас еще недостаточно впечатлило, то следует добавить, что одна его половина была мужской, а другая – женской. И у женской части была грудь. По меньшей мере одна.

Оно казалось состоящим из плоти и крови, как человек, но где это видано, чтобы человеческое существо родилось разделенным надвое?

Одето Существо было тоже очень странно. Мужская половина носила рубашку с одним рукавом и бриджи с одной штаниной, а там, где полагалось быть второму рукаву и второй брючине, одежда была обрезана и подшита. Поверх рубахи на Существе болталась целая кожаная жилетка; казалось, что вторая ее половина не заполнена ничем, так, впрочем, оно и было.

Из-под бриджей, или, может быть, бриджа – как назвать предмет одежды, у которого одна штанина, а не две? – виднелся высокий чулок, подвязанный под коленом и оканчивавшийся внизу большим кожаным полуботинком.

У Существа не было бороды, в своем единственном ухе оно носило золотую серьгу.

Другая половина выглядела не менее странно. На даме было пол-юбки и полблузки, а на ее половине их общей головы красовалось полшляпки.

Выражение на обеих половинках лиц было крайне неприветливым».

Моей собственной дурной неприветливой части нравилось, что я пишу «Битву солнца». Мы принялись разговаривать. Она сказала: «Ничего удивительного, что Деб от тебя ушла, – а с чего бы ей хотеть с тобой