Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

– Вам бы хотелось, чтобы премьер-министром стала женщина?

Да… В Аккрингтоне женщины могли стать разве что женами или учительницами, или парикмахершами, или секретаршами, или продавщицами.

– Женщины точно могут работать в библиотеке, и я рассматривала такой вариант, но вообще-то я хочу писать книги сама.

– В каком жанре?

– Я не знаю. Я постоянно пишу.

– Многие девушки и юноши этим заняты.

– Нет, только не в Аккрингтоне.

Повисла пауза. Научный сотрудник спросил, считаю ли я, что женщины могут быть великими писательницами. Вопрос меня ошеломил. Я об этом никогда не задумывалась.

– Конечно. И почти все они собрались ближе к началу алфавита: Остин, Бронте, Элиот…[16]

– Мы, разумеется, изучаем этих писательниц. Вирджиния Вулф в программу не входит, однако же вам она непременно покажется занимательной, но в сравнении с Джеймсом Джойсом…

Эта беседа позволила мне получить исчерпывающее представление о предрассудках и прелестях обучения в Оксфордском университете.

Я вышла из колледжа и спустилась по Холивелл-стрит к книжному магазину Блэквелла. Пять этажей книг – такого я раньше никогда не видела. У меня закружилась голова, как если бы я вдохнула слишком много кислорода. Я подумала о женщинах. Целое море книг, сколько из них написано женщинами и сколько же времени у них на это ушло? Почему до сих пор так мало писательниц и поэтесс, а тех, кого считают великими, – и того меньше?

Я была одновременно взвинчена, полна надежд и в то же время обеспокоена услышанным. Я тоже женщина – и что же, мне суждено лишь наблюдать, как другие пишут книги? Смогла бы я изучать то, чего мне никогда не достичь? Получится у меня чего-то достичь или нет, я не знала, но твердо решила попробовать.

Позже, когда я добилась успеха, собрав по дороге урожай обвинений в самонадеянности, мне хотелось притащить каждого неверно истолковавшего мои слова журналиста на это самое место, чтобы они увидели: для женщины, а в особенности для женщины из рабочего класса, хотеть быть писательницей, причем хорошей писательницей, и верить в то, что ты этого достойна, – не самонадеянность. Это политическое высказывание.

Как бы то ни было, в тот день звезды были на моей стороне. Я получила место в университете, меня приняли с отсрочкой, на следующий год.

Это привело меня к кандидатуре Маргарет Тэтчер на выборах 1979 года. Она была энергична, умела убеждать и действительно знала цену куску хлеба. Она была женщиной – а значит, возможно, и я смогу добиться успеха. Если дочь бакалейщика смогла стать премьер-министром, значит, и девушка вроде меня способна написать книгу, которая попадет на полки раздела «Английская проза от A до Я».

Я проголосовала за нее.

Сейчас принято говорить, что Маргарет Тэтчер оказала решающее влияние на две политические партии: ее поддерживала и собственная партия, и левая лейбористская оппозиция. Куда реже упоминается, что Рейган в Соединенных Штатах и Тэтчер в Соединенном Королевстве навсегда разрушили послевоенный мировой уклад – общественный договор, просуществовавший более тридцати лет.

Отправимся в 1945 год. В Великобритании и Западной Европе и левые, и правые – все понимали, что послевоенное восстановление не может опираться на устаревшие и дискредитировавшие себя принципы неолиберальной экономики и свободного рынка: нерегулируемый рынок труда, прыгающие цены, отсутствие социальных гарантий для больных, пожилых и безработных. Нам требовались жилье, рабочие места, система поддержки безработных, государственный контроль над коммунальными службами и транспортом.

Это был настоящий прогресс в человеческом сознании, переход к коллективной ответственности, понимание, что мы должны что-то не только своей стране, собственным детям и семьям, но и друг другу. Обществу. Цивилизации. Культуре.

Почвой для этого переворота стали не викторианские ценности и филантропические идеи, не политика правых сил, нет, он стал результатом печальных уроков войны и – что важно – признания весомых преимуществ социализма.

В семидесятые рост британской экономики замедлился. Мы задолжали МВФ, цены на нефть росли. Никсон отпустил курс доллара в свободное плавание. Профсоюзы вели бесконечные дебаты, идеи социализма потускнели – всё это позволило Рейгану и Тэтчер в начале восьмидесятых отбросить прочь докучливые аргументы об обществе справедливости и равенства. План заключался в том, чтобы последовать за Милтоном Фридманом и его соратниками из Чикагской школы экономики: вернуться к старому доброму свободному рынку, а заодно преподнести это общественности как новую панацею.

Добро пожаловать, TINA[17] – альтернативы нет.

В 1988 году Найджел Лоусон, канцлер казначейства в правительстве Тэтчер, назвал сложившийся после войны общественный уклад «послевоенным заблуждением».

Я не осознавала следующего: когда деньги становятся основной ценностью, образование начинают рассматривать исключительно с утилитарной точки зрения, а отвлеченная умственная деятельность, результат которой нельзя измерить и взвесить, перестает считаться полезной. Общественные блага теряют смысл. Выбраться из порочного круга «заработал – проел» очень сложно, когда исчезает дешевое жилье. А на руинах разрушенного общества остаются лишь нищета и нетерпимость.

Я не знала, что Тэтчер будет финансировать свое экономическое чудо за счет продажи национализированных активов и предприятий.

Я не осознавала последствий приватизации общества.

Я проезжаю под виадуком, мимо заводского района. Вот церковь пятидесятников Елим, из нее выходит мой отец в комбинезоне. Он помогал красить. Моя нога приподнимается над педалью газа, я готова притормозить. Хочу с ним попрощаться, но не делаю этого, потому что не могу. Заметил ли он меня? Я не знаю. Смотрю в зеркало заднего вида. Он уходит домой. А я уезжаю прочь.

Я уже выехала из города и проезжаю Освальдтуисл. Вот фабрика собачьих галет. Несколько детишек караулят у задней двери в ожидании кусочков бракованного зеленого и розового печенья в форме косточки. Только один привел с собой собаку.

Я за рулем фургончика-малолитражки «моррис майнор», пришедшего на смену «импу». В багажнике велосипед, книги, чемоданчик с одеждой, пакет бутербродов с сардинами и двадцать галлонов бензина в канистрах, потому что никто меня не предупредил, что на шоссе есть заправки. Автомобильный генератор барахлит, и я боюсь глушить двигатель. Мне приходится сворачивать на обочину, выскакивать, заливать горючее в бак и снова трогаться с места. Но мне наплевать.

Я еду в Оксфорд.

11. ИСКУССТВО И ЛОЖЬ

В первый же вечер нашей студенческой жизни руководитель группы повернулся ко мне и сказал: «Вы наш пролетарский эксперимент». Затем он повернулся к женщине, с которой мы впоследствии очень сдружились и продолжаем дружить до сих пор, и произнес: «А вы – наш черный эксперимент».

Вскоре мы поняли, что наш наставник – гей и ненавидит женщин. Стало очевидно, что ни на какую помощь пяти студенткам нашего курса рассчитывать не стоит. Мы были вынуждены заниматься собственным образованием самостоятельно.

Ну и ладно. Книги были повсюду, всё, что от нас требовалось, – это их читать, начиная с «Беовульфа» и заканчивая Беккетом. Некогда было беспокоиться, что писательниц оказалось всего четыре: сестры Бронте, выступавшие единой командой, Джордж Элиот, Джейн Остин и одна поэтесса, Кристина Россетти. Последняя не относилась к числу великих поэтов, в отличие от Эмили Дикинсон, но нам никто и не стремился рассказывать о выдающихся женщинах. В Оксфорде вокруг женского вопроса не было заговора молчания – то был заговор невежества. Мы сами собрали книжный клуб и вскоре включили в программу современных писательниц и писателей, а также феминизм. И вот я уже читала Дорис Лессинг и Тони Моррисон, Кейт Миллет и Адриенну Рич. Они стали моей новой библией.

Несмотря на сексизм, снобизм, засилье патриархальных взглядов и безразличие к благополучию студентов, Оксфорд дал нам бесценный навык упорно идти к своей цели и привил уверенность в том, что в основе цивилизованной жизни лежит умственный труд.

И пусть наш наставник нас обесценивал и всерьез не воспринимал – по той лишь причине, что мы были женщинами, – но сам университетский уклад молчаливо