Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

на Набокова. Призналась, что «Лолита» меня разочаровала. Впервые в жизни оказалось, что на литературу нельзя положиться. Я задала вопрос библиотекарше – как правило, ее суждениям можно было доверять, – и она ответила, что тоже недолюбливает Набокова, как и многие женщины, но рекомендовала об этом в смешанных компаниях не упоминать.

«Мужчины обзовут тебя провинциалкой», – сказала она, а когда я спросила, что это значит, она объяснила, что так называют человека, приехавшего из провинции. Я спросила, считается ли провинцией Аккрингтон, она ответила, что нет, Аккрингтон больше, чем провинция.

Тогда я решила обратиться к учителям.

Английский в колледже вели двое. Главный учитель был эдаким героем-любовником и в итоге женился на одной из моих одноклассниц, едва той стукнуло восемнадцать. Он сказал, что Набоков воистину велик и что однажды я это пойму. «Но ведь он ненавидит женщин», – сказала я, даже не осознавая, что с этого начнется мой феминизм.

– Он ненавидит то, во что женщины превращаются, – ответил герой-любовник. – В этом разница. Он любит женщин до тех пор, пока они не станут такими, какими неизбежно становятся.

Позже в классе возник спор о Доротее Брук из «Мидлмарча» и об отвратительной Розамунд, которая нравилась мужчинам, – видимо, ей удалось не стать тем, во что превращаются остальные женщины…

Спор ничем не разрешился, и я пошла попрыгать на батуте с парой девчонок, которым было плевать на Доротею Брук и Лолиту. Им просто нравилось прыгать на батуте.

Мы до того расшумелись, что потревожили заведующую английской кафедрой миссис Рэтлоу.

Миссис Рэтлоу – женщина средних лет, округлая, словно пушистый кот. У нее была пышная прическа, а глаза она красила фиолетовыми тенями. Носила красные костюмы из полиэстера и зеленые блузки в оборку. Она была самодовольной, нелепой и страшной одновременно, и мы над ней хихикали, хотя предпочитали не попадаться ей на глаза. Но литературу она любила. Всякий раз произнося имя Шекспира, она склоняла голову, а в 1970 году она даже ездила в Стратфорд-на-Эйвоне на автобусе, чтобы своими глазами увидеть легендарную постановку «Сна в летнюю ночь» Питера Брука в белых декорациях. Она была кем-то вроде мисс Джин Броуди, как мне кажется, хотя точно сказать не могу, потому что на тот момент я еще не добралась до литеры «С», а когда добралась, Мюриэл Спарк там не оказалось. Слишком современная это была писательница для «Английской прозы от А до Я».

Была у миссис Рэтлоу и другая ипостась – вдова, мать двоих сыновей-подростков, которые вымахали на голову ее выше. Семейка всегда появлялась в колледже в вихре ругательств, которые миссис Рэтлоу отпускала, въезжая на парковку и выпихивая своих громадных, неуклюжих мальчишек из крохотного автомобильчика «Райли Эльф». Она постоянно орала. Глотала валиум прямо на уроках. Швыряла книги, целясь нам в голову, и грозилась убить. В те времена всё это было в порядке вещей.

Миссис Рэтлоу выскочила из кабинета английского языка и литературы, как назло расположенного рядом с классом, в котором стоял батут. Когда она прооралась и умолкла, я объяснила, что во всем виноват Набоков, а мне нужно одолеть авторов на букву «Н».

– Но у вас по программе уже Уилфрид Оуэн!

– Я знаю, но это поэзия. А я читаю «Английскую прозу от А до Я». Есть такая писательница, миссис Олифант…[13]

Миссис Рэтлоу раздулась, как голубь.

– Миссис Олифант – это не литература. Не следует ее читать!

– Выбирать не приходится – она же стоит на полке в библиотеке.

– А ну-ка, объяснись, девочка, – сказала миссис Рэтлоу, которой вдруг стало интересно, несмотря на то, что ей страсть как хотелось проверить двадцать сочинений по «Гордости и предубеждению».

Так я ей все и вывалила: про маму, про «мини», библиотеку и книги. Миссис Рэтлоу слушала молча, что было весьма необычно. А потом проговорила: «То есть, ты живешь в машине, зарабатываешь на жизнь на рынке, учишься здесь, в колледже, а в остальное время сидишь в Аккрингтонской городской библиотеке и читаешь английскую прозу от А до Я?»

Вообще говоря, это было довольно точное описание моей тогдашней жизни, за исключением секса.

– Мне теперь пришлось включить в список поэзию, – добавила я и объяснила насчет Т. С. Элиота.

Она посмотрела на меня, как в сцене из фильма ужасов, когда хорошо знакомый предмет вдруг превращается в нечто непонятное прямо у вас на глазах. А потом сообщила: «В моем доме есть свободная комната. За еду будешь платить сама, после десяти вечера не шуметь. Я дам тебе ключ».

– Ключ?

– Да, ключ. Металлический предмет, которым открывают дверь.

В ее глазах я вновь стремительно приобретала статус тупицы, но меня это не волновало. Я выдавила: «У меня никогда не было своего ключа. Разве что от машины».

– Я пойду и побеседую с этой твоей мамашей.

– Не надо, – отказалась я. – Прошу, не надо.

Она вручила мне ключ. «В колледж я тебя подвозить не собираюсь, и не рассчитывай. Сзади сидят мальчики, а рядом со мной – моя сумка, – тут она приумолкла, а потом добавила: Может, Набоков и великий писатель, а может, и нет. Я не знаю точно, мне всё равно».

– Мне обязательно дочитывать «Лолиту»?

– Да. Но миссис Олифант не трогай. Я непременно поговорю на выходных с библиотекаршей. В любом случае, читать книги в алфавитном порядке необязательно.

Я начала было объяснять, что мне нужен определенный порядок: например на переднем сиденье «мини» читать и есть, а на заднем только спать, но мне пришлось замолчать на полуслове, потому что девчонки снова принялись прыгать на батуте, и миссис Рэтлоу устремилась к пропотевшему пружинистому брезенту, выкрикивая что-то о Джейн Остин.

Я спустилась в библиотеку, а в кармане у меня лежал маленький серебристый ключ.

Мне очень нравилось помогать библиотекарше расставлять книги. Нравилось ощущать их вес и то, как они встают на свои места на полках.

Она вручила мне стопку книг с оранжевыми полосками на обложках для раздела «Юмор», и тут я впервые заприметила Гертруду Стайн.

– Я думала, ты еще на букве «Н»? – спросила библиотекарша, которая в силу своей профессии верила в алфавитный порядок.

– Да, но я решила себя не ограничивать, – ответила я. – Учительница английского посоветовала. Она говорит, что миссис Олифант – это не настоящая литература. Сказала, что зайдет к вам поговорить о ней.

Библиотекарша вскинула бровь.

– Да ну? Пожалуй, я с ней согласна. Но ведь не можем же мы перепрыгнуть от «Н» сразу к «П»? Хотя, конечно, с писателями на букву «О» есть некоторые сложности.

– Некоторые сложности были и с писателями на букву «Н».

– Да. Английская литература – а может, и вся литература – это всегда неожиданность. И не всегда мы получаем от нее то, что нам нравится. У меня лично были большие сложности с буквой «К». Льюис Кэрролл. Джозеф Конрад. Кольридж.

С библиотекарями спорить не полагается, но я не удержалась и процитировала:

…Я обречен.

Хоть целый век гляди,

Как гаснет солнце на исходе дня, —

Но ничему извне не пробудить

Ту жизнь и страсть, что бьют ключом внутри меня[14].

Библиотекарша внимательно посмотрела на меня.

– Очень красиво.

– Кольридж. Ода «Уныние».

– Что ж, возможно, мне стоит пересмотреть отношение к букве «К».

– Придется ли мне пересмотреть отношение к букве «Н»?

– Я считаю так: если в юности читаешь книгу, которая тебе совсем не нравится, отложи ее и попробуй вернуться к ней через три года. Если она тебе не понравится, возьми ее в руки еще через три года. А когда юность пройдет – скажем, когда тебе стукнет пятьдесят, как мне сейчас, – перечитай то, что тебе не нравилось сильнее всего.

– Это точно будет «Лолита».

Она неожиданно улыбнулась в ответ, и я рискнула спросить:

– Ничего, если я пропущу миссис Олифант?

– Думаю, ничего дурного в этом не будет… Хотя она и написала очень хороший рассказ