Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

так поступила. Зачем выгнала меня из дома? Почему мне не доверяла? Я не спрашивала, почему она меня больше не любит. Слово «любовь» в наших разговорах теперь было неуместно. Простой вопрос «любишь – не любишь?» утратил смысл. Любовь перестала быть чувством, превратилась в тикающую между нами бомбу.

Она посмотрела на Джейни. Посмотрела на меня. И сказала: «Ты мне не дочь».

Ну и ладно. Время для таких заявлений прошло. У меня появился свой собственный язык, и с ней он не имел ничего общего.

Мы с Джейни были счастливы. Ходили в колледж. Виделись каждый день. Я стала учиться водить потрепанный «мини» на пустыре. Я поселилась в своем собственном мире книг и любви, ярком и незапятнанном. Я снова чувствовала себя свободной – думаю, потому что ощущала себя любимой. Я даже принесла миссис Уинтерсон цветы.

Когда я вернулась в тот вечер, цветы были в вазе на столе. Точнее… в вазе стояли только стебли. Она отрезала бутоны и выбросила их в незажженный камин. Там всё было готово для растопки: на аккуратной черной подушке угля белели бутоны маленьких гвоздик.

Мать молча сидела на стуле. Я ничего не сказала. Обвела взглядом комнату, маленькую и чистую, посмотрела на летящих над каминной полкой уток, на латунные щипцы в виде крокодильчика для колки орехов рядом с каминными часами, на одежду на вешалке (механизм позволял поднимать и опускать ее над огнем) и на буфет, в котором стояли наши фотографии. Я жила тут.

Она произнесла:

– Бесполезно. Я тебя насквозь вижу.

– Это вряд ли.

– Ты ее трогаешь. Целуешь. Голые. Вместе в постели. Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь?

Вот как… значит, на этот раз никаких пряток. Никакого притворства. Никаких тайн.

– Мам… я люблю Джейни.

– Втрескалась по уши… потные тела, руки шарят повсюду…

– Я люблю ее.

– Я давала тебе шанс. Но ты вернулась к дьяволу. Так что теперь выбирать тебе: либо ты выметаешься из этого дома и больше не возвращаешься, либо ты больше не видишься с этой девкой. И я всё расскажу ее матери.

– Она знает.

– Она что?

– Ее мать знает. Она не такая, как ты.

Миссис Уинтерсон долго молчала, а потом заплакала.

– Это грех. Ты попадешь в ад. Слабость плоти – прямая туда дорога!

Я пошла наверх, чтобы собрать вещи. Что делать дальше – было неясно.

Когда я спустилась, мать сидела неподвижно, вглядываясь в пространство.

– Я пошла… – сказала я.

Она не ответила. Я вышла из комнаты. Прошла по темному узкому коридору. Пальто висели на своих местах. Сказать было нечего. Уже на самом выходе я услышала за спиной ее голос и обернулась.

– Джанет, ты объяснишь мне почему?

– Что почему?

– Ты знаешь, что почему…

Но я не знала, что почему… почему я такая, какая есть… почему не могу ей угодить. Чего она хочет. И почему я – не то, чего она хочет. Чего и почему хочу я. Но одно я знала точно.

– Когда я с ней, я счастлива. Счастлива и всё тут.

Она кивнула. Она, казалось, поняла меня, и я даже подумала в это мгновение, что она передумает, мы поговорим и окажемся по одну сторону стеклянной стены. Я замерла.

А она произнесла:

– Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной?

9. АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ОТ А ДО Я

В Аккрингтонской городской библиотеке можно было отыскать практически любую книгу. Например, изданную в 1932 году «Автобиографию Элис Б. Токлас» Гертруды Стайн.

Мне было шестнадцать, и я только дошла до буквы «М» – не считая Шекспира, который не относился к алфавиту примерно потому же, почему черный – больше, чем просто цвет. Черный – это все цвета вместе взятые, а Шекспир – весь алфавит сразу. Я читала его пьесы и сонеты, как люди одеваются по утрам. Вы ведь не сомневаетесь: «Нужно ли мне сегодня одеться?» (А в те дни, когда сомневаетесь, вы явно не в себе, физически или психологически, и не способны задавать вопросы – но до этого мы доберемся позже.)

Буква «М» начиналась с Эндрю Марвелла, поэта семнадцатого века. Ознакомившись однажды на ступеньках библиотеки с творчеством Т. С. Элиота, я решила добавить в свой список литературы поэзию. Стихи учить легче, чем прозу. А единожды заученные стихи превращались в световой меч. Они освещали истинное положение вещей и помогали проложить путь.

Марвелл написал одно из самых чудесных стихотворений в истории английской поэзии – «К стыдливой возлюбленной». Вот как оно начинается: «Когда б владели мы и временем, и миром…»[11]

«Временем и миром»… Я была молода, поэтому времени у меня было достаточно. Оставалось завоевать мир. Забавно, ведь у меня тогда даже комнаты своей не было.

Великую надежду дарили мне последние строки. Это стихотворение о соблазнении, и в этом его очарование, но в то же время это стихотворение о жизни, оно прославляет любовь и желание, воспевает желание как вызов, брошенный самой смерти.

«Мы не можем задержать время, – говорит Марвелл, – но можем бежать с ним наперегонки. Мы способны пустить его вскачь. Вспомните песочные часы – заезженный штамп, символ медленно утекающего времени, и жажду бессмертия в духе Фауста – о, если бы время можно было остановить, если бы мы только могли жить вечно…»

«Нет, – отрезает Марвелл, забудьте об этом, зайдите с другой стороны, проживите отпущенное вам время взахлеб, так неистово, как только сможете». Впрочем, он сказал об этом лучше меня:

Минуту сладкую сожмем

И силу с нежностью сплетем;

К блаженству путь проложим мы

Сквозь тесные врата судьбы:

Раз солнца бег нам не сдержать —

Пусть нас попробует догнать.

Прочтите эти строки вслух. И посмотрите, как Марвелл обрывает строку на «не сдержать» – в этом самом месте возникает микропауза, будто солнце действительно остановилось, – а потом строка пускается вскачь.

Я подумала: «Если оставаться там, где я есть, я не могу – а я совершенно точно не могу, – тогда направлю все усилия на то, чтобы выбраться».

Оказалось, я попала в хорошую компанию. Писатели часто бывают изгнанниками, отверженными, изгоями и беглецами. Такие писатели стали моими друзьями. Каждая книга – словно послание в бутылке. Открывай!

* * *

Буква «М». Кэтрин Мэнсфилд – единственная писательница, которой завидовала сама Вирджиния Вулф… Но Вирджинию Вулф я тогда еще не читала.

Так или иначе, в те времена я не мыслила в категориях гендера или феминизма: мои политические взгляды исчерпывались осознанием того, что я принадлежу к рабочему классу. Но я всё-таки замечала, что женские фамилии встречаются реже и стоят друг от друга на полках дальше, чем мужские. Когда я пыталась читать книги «о» литературе (большая ошибка), то не могла не заметить, что все они написаны мужчинами о писателях-мужчинах.

Меня это не беспокоило; я тонула, а в открытом море совершенно не важно, из какой древесины сделана доска, удерживающая тебя на плаву.

Кэтрин Мэнсфилд – еще одна писательница, страдавшая туберкулезом, как Лоуренс или Китс. Благодаря им всем я меньше тревожилась из-за постоянно мучившего меня кашля. Кэтрин Мэнсфилд – писательница, чьи рассказы были так далеки от моего жизненного опыта шестнадцатилетней девушки.

Но в этом и был весь смысл. Читать о чем-то имеющем отношение к реальности вашей жизни не слишком полезно. Если уж на то пошло, реальность есть реальность и не более того, страстные томления души ей не удовлетворишь. Вот почему, соединяя в книге собственной жизни вымысел и реальность, мы становимся свободнее. Чем шире круг нашего чтения, тем мы свободнее. Эмили Дикинсон едва ли выезжала за пределы своего поместья в Массачусетсе, но, когда мы читаем: «Стояла жизнь моя в углу заряженным ружьем…»[12], мы понимаем, что перед нами сила воображения, способная не расцветить жизнь, но разнести ее в клочья.

Так что я безостановочно