Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Если вы пробирались дальше, сквозь заросли викторианских торшеров с бахромой и залежи осиротевших лоскутных одеял, если вы протискивались мимо полурассохшихся церковных скамеек и буфетов орехового дерева с вырванными дверцами, если вам удавалось проскользнуть не дыша вдоль горячих стопок свежевысушенного, но всё еще заразного постельного белья, уложенного словно надгробные плиты, среди свисающих подобно привидениям простыней, некогда принадлежавших тем, кто потерял работу, продал всё, что только можно, и ночевал теперь в спальном мешке, сквозь всё это барахло, пропитанное потом и нищетой, – тогда, если вам удавалось миновать загон детских велосипедов, у которых из трех колес осталось одно, табун лошадок-качалок без грив и груду дырявых кожаных футбольных мячей с грязной шнуровкой, – тогда вы попадали к книгам.

Годовая подшивка журнала «Балабол» за 1923 год. «Новости Голливуда», 1915 год. «Энциклопедия для мальчиков», 1911-й. «Энциклопедия для девочек»… «Астральный план», 1913-й. «Разведение коров». «Свиноводство». «Домоводство».

Это мне нравилось – жизнь выглядела такой простой, – вы решали, кого хотите завести: домашний скот, поместье, жену или пчел, – а книги предлагали вам подробную инструкцию. Приятная уверенность…

И среди всех этих книг, словно неопалимая купина, стояли полные собрания сочинений Диккенса, сестер Бронте, сэра Вальтера Скотта. Они недорого стоили, и я приходила сюда после работы, протискивалась сквозь лабиринт комнатушек и покупала – зная, что лавка Старьевщика будет открыта допоздна, а сам он будет слушать старые оперные записи, сидя возле одной из радиол с бакелитовыми ручками, и рука его будет сонно сползать на черную вращающуюся поверхность виниловой пластинки…

Что жизнь мне, если рядом нет тебя?

Что мне осталось, если милая мертва?

Зачем мне жить, коль нет тебя со мной?

Что жизнь мне без тебя, моя любовь?

О Эвридика, Эвридика!

Так пела Кэтлин Ферриер – обладательница прекрасного контральто, родившаяся в Блэкбёрне, километрах в восьми от Аккрингтона. Телефонистка, которая выиграла конкурс песенных талантов и добилась славы Марии Каллас.

Миссис Уинтерсон слышала выступление Кэтлин в муниципалитете Блэкбёрна и любила наигрывать ее песни на пианино, а порой напевала в своей манере ту самую знаменитую арию из «Орфея» Глюка: «Что жизнь мне, если рядом нет тебя?»

Нам было не до смерти. Война, грядущий апокалипсис и последующая вечная жизнь – смерть на их фоне выглядела просто нелепо. Смерть/жизнь. Какая разница, если ты заботился о душе?

– Папа, скольких человек ты убил?

– Трудно сказать. Двадцать. Шестерых заколол штыком. Патронов нам не выдавали, только офицерам. Скомандовали: «Патронов не будет, пристегнуть штыки!»

Высадка союзных войск в Нормандии. Папа выжил. Его друзья – нет.

Во время предыдущей войны, Первой мировой, лорд Китченер решил, что из группы приятелей получатся более надежные солдаты, чем из одиночек. Аккрингтон смог мобилизовать семьсот двадцать человек – батальон «друзей из Аккрингтона», – их отправили во Францию, в Серр. Их тренировки проходили на холме в конце моей улицы, ребята планировали вернуться домой героями. 1 июля 1916 года в сражении на Сомме они оказались в первых рядах, а когда немецкие пулеметы принялись выкашивать одного за другим, не дрогнули и не отступили ни на шаг. Пятьсот восемьдесят шесть из них были убиты или ранены.

Мы сидели со Старьевщиком у радиолы. Он показал мне стихотворение о мертвом солдате: его написал Уилфред Оуэн, молодой поэт, погибший в 1918 году. Теперь мне известны начальные строки, а тогда я их не знала, в мою память врезался только конец: «…В глазах его холодный звездный блеск / Бесцветный, древний / Свет иных небес».

Я часто оказывалась на улице по ночам – когда возвращалась домой или когда меня выгоняли на крыльцо – и подолгу смотрела на звезды, размышляя, так ли выглядит небо в других местах, не в Аккрингтоне.

В глазах моей матери мерцал холодный звездный блеск. Она обитала под иным небом.

Порой она так и не ложилась спать. Дожидалась, пока откроется магазинчик на углу, и готовила заварной крем. Такие утра предвещали неладное. Я знала, что, когда вернусь в этот день из школы, мне никто не откроет: папа будет на работе, а она разыграет очередное Исчезновение. Поэтому обходила дом по переулку и перелезала через забор, проверяя, оставила ли она открытой заднюю дверь. Обычно во время Исчезновений так и было: задняя дверь открыта, заварной крем стоит на столе под полотенцем, а рядом немного денег, чтобы пойти в магазин и купить пирогов.

Единственная проблема заключалась в запертой передней двери: на обратном пути приходилось снова перелезать через забор с пирогами наперевес и надеяться, что они это переживут. С картошкой и луком для меня, с мясом и луком для вернувшегося с работы отца.

В магазинчике на углу всегда знали, что она Исчезла.

– Да вернется ваша Конни завтра, никуда не денется. Она всегда возвращается.

Так и было. Она всегда возвращалась. Я никогда не спрашивала, куда она уходила, и до сих пор не знаю. И заварной крем больше не ем.

В Аккрингтоне было так много угловых магазинчиков. Люди выделяли под них первый этаж дома, а жили наверху. Здесь было всё: булочные, пирожковые, овощные лавки и даже лавки, торговавшие сладостями из жестяных банок.

Лучшим магазином сладостей заправляли две женщины. Может, они были любовницами, а может, и нет. Одна была совсем молоденькой, а та, что постарше, всегда носила шерстяную балаклаву – пусть не такую, которая полностью закрывает лицо, но всё же балаклаву. А еще у нее были усики. В те времена, впрочем, у многих женщин они были. Я не знала никого, кто бы брился, мне и в голову не приходило удалять волосы на теле, пока этаким оборотнем я не заявилась в Оксфорд.

Я подозреваю, что мать смотрела фильм «Убийство сестры Джордж» 1968 года, в котором Берил Рид играет шумную и наглую буч-лесбиянку, изводящую придирками свою юную любовницу-блондинку по прозвищу Малышка. Сюжет этой великолепной ленты никого не оставляет равнодушным, но он едва ли мог сделать миссис У. сторонницей прав лесбиянок и геев.

Она любила ходить в кино, хотя церковь этого не одобряла, да и денег лишних у нее не водилось. Всякий раз, когда мы проходили мимо кинотеатра «Одеон», она внимательно рассматривала афиши. Подозреваю, что некоторые периоды Исчезновений она проводила в «Одеоне».

Как бы то ни было, настал день, когда мне запретили ходить в лавку сладостей. Это был тяжелый удар, потому что там меня всегда угощали мармеладными человечками. Когда я пристала к миссис Уинтерсон с вопросами, она ответила, что хозяйки магазина погрязли в противоестественных страстях. «Наверное, – подумала я тогда, – они подмешивают в сладости какую-то химию».

Еще одной запретной радостью для меня были забегаловки, торговавшие спиртным на вынос, откуда женщины в платках тащили авоськи с бутылками стаута.

Несмотря на запрет, миссис У. покупала там сигареты и нередко отправляла за ними меня: «Скажешь, что для отца».

Все бутылки из-под алкоголя в те времена были залоговой тарой, и я вскоре сообразила, что сданные экземпляры хранились в ящиках за магазином. Совсем нетрудно было стащить оттуда парочку и снова сдать.

В забегаловках толпились как мужчины, так и женщины, – и все они сквернословили, обсуждали секс и ставки на собачьих бегах, что вкупе с запретом и легкими деньгами превращало мои походы туда в очень увлекательное мероприятие.

Вспоминая об этом сейчас, я не могу понять, почему мне было можно ходить в забегаловку за сигаретами, но нельзя брать лишний леденец у пары женщин, которые были счастливы вместе, пусть даже одна из них всё время и ходила в балаклаве?

Думаю, миссис Уинтерсон боялась счастья. Предполагалось, что счастливыми вас сделает Иисус, но он не справлялся с этой