Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

в действительности это редко складывается именно так. Мне такой любви не досталось, поэтому я росла очень нервным и недоверчивым ребенком. Вдобавок немного хулиганистым, потому что никто не должен был одолеть меня в драке или увидеть, как я плачу. Дома мне было не расслабиться, не окружить себя невидимым гулким куполом, чтобы остаться наедине с собой, пусть и в присутствии других. Все эти неупокоенные мертвецы, бродившие по кухне, мыши, маскирующиеся под эктоплазму, внезапные приступы игры на пианино, то и дело возникающий револьвер, мать, горной цепью неумолимо нависающая надо мной, и кошмар отхождения ко сну – ведь если папа работал в ночную смену, а она всё-таки ложилась, это значило, что всю ночь в доме будет гореть свет, а она будет читать о Судном дне – да и сам апокалипсис вечно маячил на горизонте. Словом, дома едва ли можно было расслабиться.

Под Рождество дети обыкновенно оставляют Санта-Клаусу какой-нибудь гостинец, чтобы он порадовался, спустившись с подарками по дымоходу. Я же готовила гостинцы для четырех всадников Апокалипсиса.

– Мамочка, это будет сегодня?

– Не спрашивай, по ком звонит колокол.

Миссис Уинтерсон не умела успокаивать. Придите к ней за утешением – и вам его не видать. Я никогда не спрашивала, любит ли она меня. Она любила меня в те дни, когда была на это способна. Я искренне верю, что большего она дать не могла.

Когда в детстве на любовь нельзя положиться, свыкаешься с мыслью, что такова природа самой любви, ее неотъемлемое свойство – ненадежность. Лишь намного позже дети начинают понимать, что их родители делали что-то не так. Любовь, которая достается нам в самом начале жизни, становится эталоном.

Я не знала, что любовь может быть постоянной. Не знала, что на любовь другого человека можно положиться. Миссис Уинтерсон поклонялась ветхозаветному Богу, но, быть может, любви не пристало уподобляться божеству, которое требует абсолютной покорности от своих «чад» и при этом готово без лишних раздумий их утопить (Ноев ковчег), убить тех, кто его раздражает (Моисей), или позволить Сатане разрушить жизнь самого безобидного из них (Иов).

Бог меняется и совершенствуется благодаря взаимодействию с людьми – это так, но миссис Уинтерсон к взаимодействию склонности не имела, людей не любила – а потому никогда не менялась и к улучшениям не стремилась. Она одним ударом сбивала меня с ног, а потом пекла кекс, чтобы наладить отношения. И очень часто на следующий вечер после того, как она выгоняла меня на крыльцо и запирала за мной дверь, мы спускались к закусочной, покупали там рыбу с жареной картошкой, садились на лавочку и ели прямо с газеты, глазея на прохожих.

Большую часть собственной жизни я поступала так же, потому что лишь такая любовь была мне знакома.

Добавьте к этому мою непокорность и горячность – и любовь станет довольно опасной затеей. Меня никогда не тянуло к наркотикам, меня затягивало в любовь – любовь безумную, отчаянную, скорее вредоносную, чем целительную, скорее болезненную, чем здоровую. Я затевала ссоры, махала кулаками, а на следующий день пыталась всё наладить. Я, не говоря ни слова, уходила, и мне было наплевать.

Любовь полна жизни. Я не была согласна на бледную ее версию. Любовь исполнена силы. Я не была согласна на выхолощенную ее разновидность. Я никогда не уклонялась от грандиозности любви, но в то же время понятия не имела, что любовь может быть такой же надежной, как солнце. Восходить, словно солнце, каждый день.

* * *

Тетушка Нелли выражала свою любовь через суп. Ей не нужны были благодарности, она не стремилась «творить добро». По вторникам и четвергам она кормила любовью всех детишек, которых только могла найти, и даже если бы в ее дверь постучали четыре всадника Апокалипсиса, только что в щепки разнесшие туалет во дворе, им бы тоже налили суп.

Я иногда проходила мимо ее крошечного домика, но никогда не задумывалась о том, что она делала. И только позже, много позже, пытаясь научиться любить, я задумалась о важности банального постоянства. Возможно, будь у меня собственные дети, я бы дошла до этого быстрее, а может, искалечила бы их так же, как искалечили меня.

Учиться любить никогда не поздно.

Но страшно.

В церкви мы слышали о любви каждый день, и однажды после молитвенного собрания меня поцеловала девочка постарше. Впервые в жизни меня заметили и меня желали. Мне было пятнадцать лет.

В ответ я влюбилась – а что еще мне оставалось?

Как любая парочка подростков, мы вели себя в духе Ромео и Джульетты: глядели друг на друга, тайно встречались, обменивались записочками в школе, обсуждали, как сбежим вместе и откроем книжный магазин. Я оставалась у нее на ночь, потому что ее мама работала в ночные смены. В один из вечеров она даже пришла на Уотер-стрит, чтобы заночевать у меня, что было очень необычно, ведь миссис Уинтерсон терпеть не могла гостей.

Но Хелен пришла, ночью мы забрались в одну постель. Уснули. В комнату зашла моя мать с фонариком. Я помню, как проснулась от света в лицо. Она переводила луч фонарика, яркого, как автомобильные фары, с лица Хелен на мое. Свет скользнул вниз по узкой кровати и вырвался в окно, словно сигнал.

Это и был сигнал. Он возвещал конец света.

Миссис Уинтерсон увлекалась эсхатологией. Она всерьез ожидала Судного дня и готовилась к нему. Дома мы всегда пребывали на грани нервного срыва. Решения пересмотру не подлежали. Отменить случившееся было нельзя. Когда она поймала меня на краже денег, то сказала: «Я больше никогда не буду тебе доверять». И с тех пор действительно не доверяла. Когда она узнала, что я веду дневник, то изрекла: «У меня никогда не было секретов от моей матери… но я же тебе не мать, правда?» И это стало правдой. Когда я захотела научиться играть на ее пианино, она заявила: «Я продам его раньше, чем ты вернешься из школы». И выполнила свое обещание.

Но лежа в кровати и делая вид, что не замечаю света фонарика, притворяясь спящей, а потом снова погружаясь в запах Хелен, я смогла поверить, что ничего страшного не произошло, – и это было действительно так. До поры до времени.

Я не знала, что она позволила Хелен остаться, потому что искала улики. Она перехватила одно из наших писем. Она уже видела, что мы держимся за руки. Она заметила, как мы друг на друга смотрим. Ее разум был порочен, она и представить себе не могла чистое и свободное чувство, которым мы были охвачены.

На следующее утро она ничего не сказала. Молчала еще некоторое время. Она едва заговаривала со мной, впрочем, она и прежде часто замыкалась в себе… Дома было тихо и спокойно, как перед бомбежкой.

А потом началось.

* * *

Шла обычная воскресная служба. Я немного на нее опоздала и заметила, что все на меня посматривают. Мы пели и молились, а потом пастор перешел к новостям: выяснилось, что две прихожанки отвратительно согрешили. Он зачитал отрывок из Послания к Римлянам 1:26: «…женщины их заменили естественное употребление противоестественным…»

Не успел он начать, как я уже всё поняла. Хелен залилась слезами и выскочила из церкви. Мне было велено идти с пастором. Он был терпелив. Он был молод. Думаю, он не хотел шумных разбирательств. Но разбирательств жаждала миссис Уинтерсон, и на ее стороне была старая гвардия. Было решено устроить сеанс изгнания бесов.

Никто поверить не мог, что столь благочестивая девушка, как я, могла заняться сексом, да еще и с другой женщиной. Не может быть! Наверняка мною завладел демон.

Я ответила, что никакого демона не было. Сказала, что люблю Хелен.

Мое упрямство только ухудшило ситуацию. Я понятия не имела, что во мне сидит бес, тогда как Хелен мгновенно распознала своего и сказала: «Да, да, да!» Я ужасно на нее разозлилась. Неужели любовь совсем ничего не стоит, раз от нее так