Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Если вы хотите спасать души (а кто не хочет?), шатер – это самая подходящая временная конструкция. Это метафора нашей непостоянной жизни, лишенной фундамента и открытой всем ветрам. Это заигрывание со стихией. Ветер дует, шатер вздувается, но разве кто-то чувствует себя потерянным и одиноким? Ну-ка, все дружно отвечаем! Фисгармония играет «Обрети в Иисусе друга».

Внутри шатра вы на одной волне с окружающими, пусть даже и не со всеми знакомы. Уже то, что вы вместе под брезентом, делает вас едва ли не кровными родственниками, и когда вы видите улыбающиеся лица, чуете запах супа, а стоящий рядом спрашивает, как вас зовут, – уж наверное, вы захотите спасения. Здорово всё-таки пахнет Иисус.

Шатер стал тем, чем для поколения моих родителей была война. Жизнь не обыденная, но та, в которой обычные правила не работают. Когда можно забыть о долгах и заботах. Когда у всех одна общая цель.

Я так и вижу их: отец в вязаной кофте и вязаном галстуке стоит у полога, входят люди, он всякому пожимает руку, а мать посередине прохода помогает людям рассесться.

Там есть и я – раздаю листовки со словами гимнов или запеваю хоралы – в евангельских церквях поют много хоралов: коротких, остроумных, веселых, с зажигательным ритмом, их легко запомнить. Например, «Возрадуйтесь, святые Божьи».

Противоречия непросто заметить, пока не почувствуешь их на своей шкуре: чувство товарищества, простые радости, доброта, щедрость, удовольствие от того, что тебе есть чем заняться по вечерам в городишке, где заняться вообще-то абсолютно нечем, – и всё это на фоне жесткости догм, жалкой косности: ни выпивки, ни курева, ни секса не дозволялось (если вы состояли в браке, то занятия сексом следовало свести к необходимому минимуму). Кино тоже было под запретом (исключение сделали для «Десяти заповедей» с Чарлтоном Хестоном в роли Моисея), читать было позволено исключительно религиозную литературу, красиво одеваться было нельзя (мы, впрочем, и так не могли себе этого позволить), никаких танцев (разве что в церкви – что-то вроде ирландской джиги в божественном экстазе), никакой поп-музыки, никаких карточных игр, никаких походов в паб – даже за апельсиновым соком. Телевизор смотреть было можно, но только не по воскресеньям. По воскресеньям его накрывали салфеткой.

Но мне нравилось, когда в каникулы наступал сезон Походов во Славу Божью. Можно было сесть на велосипед и катить тридцать, а то и сорок миль до места, где стоял шатер. Там кто-нибудь угощал тебя колбасой или пирогом, а потом была служба, и много часов спустя те, кто приехал издалека, забирались в спальные мешки и укладывались спать на полу. Мы же возвращались на велосипедах домой.

Миссис Уинтерсон приезжала на автобусе, отдельно от всех, чтобы спокойно покурить.

Как-то раз она привезла с собой тетушку Нелли. Они обе курили, но условились держать это в секрете. Тетушка Нелли когда-то была прихожанкой методистской церкви, но передумала. Все вокруг звали ее тетушкой, хоть своей семьи у нее не было. Думаю, она с этим именем и родилась.

Тетушка Нелли снимала квартирку в каменном заводском доме в городских трущобах. Комнатка внизу, комнатка наверху. Туалет на три дома стоял во дворе. Он был очень чистый – все уличные туалеты надлежало держать в чистоте – а в этом еще и висело изображение юной королевы Елизаветы Второй в военной форме. Кто-то приписал на стене «БЛАГОСЛОВИ ЕЕ ГОСПОДЬ».

Уборная у тетушки Нелли была общая, зато кран с холодной водой на улице у нее был свой собственный, в комнате стояла угольная печка, а на ней – большой жестяной чайник и тяжеленный утюг. Мы считали, что тетушка гладит им вещи, а на ночь кладет его в постель, чтобы согреться.

Незамужняя тетушка Нелли – ноги колесом, волосы как пакля – была очень худой, как человек, который постоянно недоедает. А еще ее никто никогда не видел без пальто.

Когда наши женщины пришли, чтобы обмыть ее тело и положить его в гроб, им пришлось срезать с пальто пуговицы, иначе его было никак не снять. Они потом рассказывали, что материал больше походил на рифленое железо, чем на твид.

Тогда и выяснилось, что она носила шерстяное белье: свободного кроя лиф, шерстяные чулки и некое подобие нижней юбки из кусочков и лоскутков – должно быть, она латала ее в течение многих лет. Вокруг шеи у нее был повязан плотный мужской шелковый шарф, незаметный под пальто, и этот довольно роскошный аксессуар стал предметом домыслов: неужто у нее был кавалер?

Если и был, то, должно быть, во время войны. Ее подруга сказала, что во время войны у каждой женщины был возлюбленный, а уж женатый или нет – неважно.

Как бы то ни было, теперь на ней был шарф, нижнее белье, пальто – и ничего больше. Ни платья, ни юбки, ни блузки.

Мы подумали, может, она в последнее время так плохо себя чувствовала, что не находила сил одеваться, хоть и по-прежнему ходила в церковь и на рынок? Сколько ей было лет, никто точно не знал.

До сих пор никто из нас не поднимался на второй этаж ее дома.

В маленькой комнатке было почти пусто. Крохотное окно заклеено газетой для тепла, на дощатом полу прикорнул вязаный крючком коврик, какие делают из обрезков хлопка: шероховатые на ощупь, они лежат на полу, словно понурые собаки.

В углу стоял железный каркас кровати, на который были навалены жиденькие перины – едва ли на набивку каждой из них пустили больше одной утки.

На стуле лежала пыльная шляпа. Имелось ведро для ночных надобностей. На стене – фотография молодой тетушки Нелли в белом платье в черный горошек.

Рядом стоял шкаф, в котором обнаружились два комплекта чистых штопаных трусов и две пары чистых плотных шерстяных чулок. А еще в нем висело обернутое в упаковочную бумагу то самое черно-белое платье в горошек. Подмышками у него были нашиты накладные подушечки, чтобы уберечь ткань от пота, – так делали до появления дезодорантов. Вечером их стирали вместе с чулками.

Мы всё обыскали, но вскоре стало ясно, что искать попросту нечего. Тетушка Нелли не снимала пальто, потому что у нее не было другой одежды.

Женщины обмыли ее и обрядили в платье в горошек. Показали мне, как придают телу приличный вид. Это была не первая моя встреча с покойником, ведь я ела бутерброды с джемом, сидя подле умершей бабушки, а в шестидесятые на Севере и вовсе полагалось три дня держать дома открытый гроб, и это никого не беспокоило.

Но прикасаться к мертвому телу так странно – мне и сейчас это кажется странным, – кожа быстро меняется и будто усыхает. И всё же я бы не доверила обмывать и обряжать любимое тело постороннему человеку. Это последнее, что можно сделать для человека, и это последнее, что вы можете сделать совместно, твое и его тело, как прежде. Нет, посторонних к этому допускать нельзя…

У тетушки Нелли лишних денег не водилось. Но дважды в неделю она собирала столько соседских детей, сколько могло втиснуться в ее комнатку, и готовила луковый или картофельный суп, дети приходили с мисками, и она наполняла их варевом прямо с плиты.

Она разучивала с ними песенки и рассказывала библейские истории. Тридцать или сорок тощих голодных детишек толпились во дворе, а иногда приносили гостинцы от своих матерей – булочки или ириски – и делили на всех. У всех были вши. Дети любили тетушку Нелли, а она любила их. Свой промозглый темный домик с единственным окошком и закопченными стенами она называла Солнечным уголком.

Это был мой первый урок любви.

Я нуждалась в уроках любви. Я нуждаюсь в них до сих пор, ибо нет ничего проще и ничего сложнее, чем любовь.

Ребенок вправе ожидать от родителя безусловной любви, пусть даже