Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Она считала, что счастье – это что-то плохое, неправильное, греховное. Или глупое. Несчастье, казалось, шло для нее в комплекте с добродетелью.

Но были и исключения. Церковные походы, «Роял Альберт», а еще – Рождество. Она обожала Рождество.

В Аккрингтоне у здания рынка ставили огромную елку, и Армия спасения почти весь декабрь исполняла под ней рождественские гимны.

На Рождество процветал взаимный обмен. Мы приносили брюссельскую капусту с собственного огорода, завернутые в газеты яблоки для соуса и самую лучшую вишневую настойку (удовольствие, доступное только раз в год) – ее мы делали из вишни сорта морель, которая росла во дворе, и полгода хранили в недрах буфета где-то на полпути к Нарнии.

Мы меняли наши припасы на копченых угрей, хрустевших, как толченое стекло, и на пудинг, сваренный в полотенце – единственно верный способ приготовления пудинга с сухофруктами, – твердый, словно пушечное ядро, и пятнистый, как гигантское птичье яйцо. Мы нарезали пудинг на крепкие ломти, заливали его вишневой настойкой и поджигали. Папа выключал свет, а мама несла его в гостиную.

Отблески пламени освещали ее лицо. Свет тлеющего в камине угля выхватывал из темноты меня и папу. Мы были счастливы.

Каждый год 21 декабря мать надевала пальто и шляпу и уходила – она не говорила куда, – пока мы с папой тянули сделанные мной бумажные гирлянды от углов гостиной к потолочной лампе. Мама возвращалась, будто бы окруженная каким-то вихрем, хотя, может быть, это была ее личная атмосфера. Она приносила гуся – тот не помещался в сумке и торчал наружу, а голова болталась из стороны в сторону, неприкаянная, словно сон, который не вспомнить. Она вручала мне гуся и грезы, я ощипывала перья и складывала в ведерко. Перья мы позже использовали, чтобы набить прохудившиеся подушки и перины, а на густом гусином жире, вытопленном из птицы, всю зиму жарили картошку. Кроме миссис У., у которой была больная щитовидка, все вокруг были тощими, как хорьки. Так что гусиный жир нас очень выручал.

Раз в году, на Рождество, моя мать выходила в свет одетая так, словно мир не был одной лишь юдолью слез.

Она наряжалась и приходила на мой школьный концерт – в шубе своей покойной матери и полушляпке из черных перьев. И шляпка, и шуба появились на свет где-то около сорокового года, но, хотя на дворе стояли уже семидесятые, мама выглядела в них щегольски: у нее была хорошая осанка, а поскольку Север до восьмидесятых годов отставал на пару десятилетий, никто ничего не замечал.

Концерты были с претензией: первая часть состояла из устрашающих произведений, вроде «Реквиема» Форе или гайдновского «Хорала святого Антония», требовавших от хора и оркестра полной самоотдачи. При этом солиста, а то и двух обычно приглашали из манчестерского оркестра Халле.

Наша учительница музыки играла в этом оркестре на виолончели. Это была одна из тех энергичных женщин, наполовину сумасшедших, наполовину гениальных, что угодили в ловушку своего поколения, родившись не в то время. Она хотела, чтобы ее ученицы были с музыкой на ты: умели и петь, и играть, и никогда не шли на компромиссы.

Мы боялись ее до дрожи. На школьных мероприятиях она непременно исполняла Рахманинова, и ее темные волосы нависали над «Стейнвеем», а ногти всегда были покрыты красным лаком.

Гимном Аккрингтонской средней школы для девочек была песня «Давайте восхвалим известных мужей» – ужасный выбор для девчачьей школы, тем не менее именно он сделал меня феминисткой. Название заставляло задуматься: где же были известные женщины – да и в принципе женщины – и почему мы не восхваляем их? Я поклялась, что непременно прославлюсь, а затем вернусь в школу, и тогда уже восхвалять будут меня.

Дерзкий план, поскольку ученицей я была ужасной – невнимательной и хулиганистой – и из года в год получала стабильно низкие оценки. Мне было трудно сосредоточиться, и я понимала далеко не всё из того, чему меня учили.

Одно мне давалось легко – слова. Я читала намного, неизмеримо больше, чем все остальные, и понимала, как устроен текст, – точно так же, как некоторые мальчики понимают, как устроен двигатель.

Но на дворе стояло Рождество, школа сияла огнями, миссис Уинтерсон надела шубу и шляпку, а папа вымылся и побрился, и я шла между ними, и всё было как будто в порядке.

– Это твоя мама? – спросил кто-то.

– По большей части да, – ответила я.

* * *

Годы спустя, отучившись первый семестр в Оксфорде, я вернулась в Аккрингтон. Шел снег, я поднималась от вокзала по бесконечно длинной улице, пересчитывая фонарные столбы. Около двухсотого дома по Уотер-стрит я сначала услышала, а потом и увидела ее: одетая в черное, она сидела спиной к выходившему на улицу окну – застывшая, очень большая, – и играла на новом электронном органе «Посреди зимы студеной» с джазовыми риффами и тарелками.

Я посмотрела на нее сквозь окно. Между нами всегда стояла преграда, прозрачная, но ощутимая, – но разве не сказано в Библии: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло»?

Вот сидит моя мать. Не моя мать.

Я позвонила в дверь. Она посмотрела через плечо.

– Заходи, заходи. Открыто.

8. АПОКАЛИПСИС

Миссис Уинтерсон гостей не жаловала. Если кто-нибудь стучался к нам в дом, она шустро спускалась в прихожую и тыкала кочергой в прорезь для писем на двери.

Я напоминала ей, что ангелы часто приходят в чужом обличье, а она парировала – ну не в кримплене же.

Отчасти причиной такого недружелюбия к гостям было отсутствие уборной в доме, чего она стыдилась. Удобствами в помещении вообще мало кто мог похвастаться, но мне не дозволялось приводить домой школьных друзей именно по этой причине. Они могут захотеть в туалет, для этого им придется выйти во двор, тогда и станет понятно, что у нас в доме нет уборной.

Но это еще цветочки. Куда большее испытание, не чета обычному походу в продуваемый уличный сортир, ожидало неверующих посетителей за его дверью.

Книги были у нас под запретом, но мы жили в мире печатного слова. Миссис Уинтерсон выписывала из Библии поучительные отрывки и развешивала их по всему дому.

Под моим крючком для пальто висела табличка: «ДУМАЙ О ГОСПОДЕ, А НЕ О ПОГОДЕ».

Над газовой плитой на хлебнице значилось: «НЕ ХЛЕБОМ ЕДИНЫМ ЖИВ ЧЕЛОВЕК».

А в сортире красовались два плаката. Вставая, можно было прочесть: «СПЕШИ ИСПОЛНИТЬ ДЕЛО БОЖЬЕ».

Усаживаясь, вы читали: «ОН РАСТОПИТ ВНУТРЕННОСТИ ТВОИ СЛОВНО ВОСК».

Попытка выдать желаемое за действительное: у матери были проблемы с пищеварением. Дело было, вероятно, в белом нарезном хлебе, которым мы никак не могли быть живы.

Когда я пошла в школу, мать начала совать цитаты из Писания мне в кроссовки. Во время обеда возле каждой тарелки лежал маленький свиток из Ларца обетований. Ларец обетований – это коробка со скрученными в рулончики бумажками с отрывками из Библии, напоминавшими предсказания из рождественских печенек, только серьезными. Рулончики стоят в коробке вертикально, надо зажмуриться и наудачу вытащить один. Предсказание может оказаться поддерживающим: «ДА НЕ СМУЩАЕТСЯ СЕРДЦЕ ВАШЕ И ДА НЕ УСТРАШАЕТСЯ» или пугающим: «БЕЗЗАКОНИЯ ОТЦОВ ПАДУТ НА ДЕТЕЙ ИХ».

Но бодрящее ли, угнетающее ли, а всё-таки это было чтение. Именно к чтению я и стремилась. Когда слова сопровождают вас повсюду, они превращаются в подсказки. Мало-помалу я поняла, что они выведут меня отсюда.

Миссис Уинтерсон открывала свою дверь с радостью лишь в том случае, когда в округе появлялись мормоны. Она застывала в прихожей, и не успевали они постучать, как она резко распахивала дверь, принималась потрясать Библией и грозить им вечным проклятьем. Это сильно сбивало с толку мормонов – они-то думали, что вечным проклятием заправляют они. Но у миссис Уинтерсон выходило куда лучше.

Время от времени,