Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Это изменило мою жизнь. Учеба была похожа на жизнь в библиотеке, а ведь именно там я бывала счастливее всего.

Чем больше я читала, тем сильнее сопротивлялась предубеждению, что литература – это удел меньшинства, что читатель должен иметь определенное образование или принадлежать к нужному классу. Книги принадлежали мне по праву рождения. Никогда не забуду, какое волнение охватило меня, когда я узнала: первое стихотворение, записанное на древнеанглийском языке – «Гимн Кэдмона», – сочинил пастух из Уитби примерно в 680 году нашей эры, когда настоятельницей местного монастыря была святая Хильда.

Только представьте… женщина возглавляет аббатство, а неграмотный пастух пишет стихотворение такой удивительной красоты, что образованные монахи записывают его и потом читают гостям и паломникам.

Вот как всё было: Кэдмон проводил больше времени с коровами, чем с людьми, и не знал ни стихов, ни песен. Когда в аббатстве проходили праздники и под конец каждый желающий мог что-то спеть или продекламировать, Кэдмон обычно сбегал к своим коровам, где никто ему не докучал. Но в ту ночь ему явился ангел и велел петь – ведь если он мог спеть коровам, то может спеть и ангелу. Кэдмон грустно ответил, что не знает ни одной песни, но ангел всё же велел ему петь – о сотворении мира. Тогда Кэдмон разомкнул уста, и из них полилась песня (самое раннее упоминание этой легенды вы можете найти в «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного).

Чем больше я читала, тем глубже училась чувствовать, тем крепче становилась моя связь с жизнями других людей. Я больше не была сама по себе. Больше не дрейфовала на своей маленькой шлюпке в настоящем, теперь у меня были мосты, ведущие на твердую почву. Пусть прошлое – это чужестранные земли, мы всегда можем вывезти оттуда всё необходимое.

Литература – это наш общий язык. Язык, который не подчиняется коммерческим интересам. Выжать как лимон и пойти дальше – так относятся к популярной культуре, но с литературой так поступить нельзя.

Говорят, что в процессе покорения дикой природы мы потеряли что-то важное. Но ведь нам, людям, нужна не только неосвоенная природа, нам нужны буйные просторы воображения.

Чтение – это пространство, где обитают чудовища.

Первый оксфордский семестр мы завершили чтением «Четырех квартетов» Т. С. Элиота.

Взлети наверх, сквозь колыхание ветвей,

Сквозь свет и сквозь резную тень листвы.

Услышь, как под ветвями, на земле,

Внизу, по влажной зелени травы

Из века в век бежит за вепрем гончий пес,

Вновь отражая на земле рисунок звезд[18].

Я думала о беге из века в век. О том, как сложно изменить прошлое. Оно, словно бдительная компаньонка, тащится следом, каждый раз заслоняя от нас новизну настоящего – возможность поступить иначе.

Я размышляла над тем, можно ли искупить прошлое, примириться с ним, возможно ли остановить давние войны, усмирить старых врагов, способны ли вепрь и гончий пес заключить пусть шаткое, но подобие перемирия?

Я размышляла об этом, потому что подумывала навестить миссис Уинтерсон.

Мысль о том, что мы могли бы попробовать выйти за пределы бытового конфликта, была очень привлекательной. Юнг утверждал, что конфликт нельзя разрешить на том уровне, на котором он возник – здесь существуют только победитель и побежденный, нет никакого шанса на примирение. Нужно вознестись над конфликтом, взглянуть на бурю с высоты.

У Чосера в финале «Троила и Крессиды» есть изумительный отрывок: поверженный в битве Троил гибнет и возносится на седьмое небо. Оттуда он окидывает взглядом подлунный мир – наш мир – и начинает смеяться, потому что видит теперь, насколько всё бессмысленно – всё, что казалось таким важным, все наши распри и неразрешимые противоречия.

В средневековом сознании легко уживалась идея изменчивости: всё в подлунном мире происходит по воле случая и кажется не тем, чем является на самом деле. Поднимая глаза к небу и звездам, мы считаем, что смотрим наружу и видим вселенную. Средневековый человек полагал, что смотрит внутрь: Земля – захудалый наблюдательный пункт, космическая помойка, пользуясь выражением миссис Уинтерсон, а центр всего, вернее, в центре всего – ядро божественного миропорядка, основа которого – любовь.

Мне нравится, что порядок строится на любви.

Я поняла – пусть и довольно смутно, – что мне необходимо отыскать место, где моя жизнь могла бы найти успокоение. Я также поняла, что без любви на этом пути не обойтись.

Я написала миссис Уинтерсон с вопросом: не будет ли она против, если я приеду на рождественские каникулы, и можно ли пригласить подругу? Она согласилась. Удивительное дело.

Она не поинтересовалась тем, как я жила всё это время, – не вспоминала о счастье или нормальности, о том, что я ушла из дома и уехала в Оксфорд. И я не пробовала объяснить. Такое положение дел никому из нас странным не казалось – в мире Уинтерсонов это было в порядке вещей.

Вот она – со своим новым электронным орга́ном, самодельной домашней радиостанцией и огромными, как радары для обнаружения инопланетных форм жизни, наушниками.

А вот я и моя подруга Вики Ликориш. Я заранее предупредила миссис У., что Вики – черная.

Удачный шаг, потому что миссис Уинтерсон обожала миссионерский труд и, похоже, решила, что раз моя лучшая подруга – черная, это хороший повод заняться спасением душ. Она отправилась прямиком к вернувшимся из Африки проповедникам и спросила: «Что они там едят?»

Ей ответили – ананасы. Непонятно почему. В Африке вообще есть ананасы? А впрочем, это и не важно, семья Вики была родом из Сент-Люсии[19].

Миссис Уинтерсон не была расисткой. Она исповедовала своего рода миссионерскую толерантность, пускай несколько снисходительную. Но оскорбительных высказываний о цвете кожи или национальном происхождении в своем присутствии она не позволяла.

Поразительно прогрессивный подход для ее времени: как раз тогда в городки, где проживали белые работяги, которым и без того не хватало рабочих мест, потянулись потоки пакистанцев. Тогда, как и сейчас, никто не вспоминал об имперском наследии. Великобритания часто вмешивалась во внутренние дела других государств: колонизировала, оккупировала и завоевала половину земного шара. Мы распиливали одни страны на части и создавали другие. Когда кто-то из насильно выстроенного нами мира просил что-то взамен, мы приходили в негодование.

Но церковь Елим привечала всех и каждого. Нас учили принимать «наших заморских друзей».

Когда мы с Вики прибыли в Аккрингтон, миссис Уинтерсон вручила ей собственноручно связанный плед, чтобы та не мерзла, и сообщила мне: «Они очень чувствительны к холоду».

Интересы миссис Уинтерсон часто превращались в навязчивую идею. Вот уже почти год она вязала во славу Иисуса. С рождественской елки свисали вязаные украшения, собака маялась в новогодней курточке из красной шерсти с белыми снежинками. Был связан рождественский вертеп: каждому пастуху полагался вязаный шарфик, потому что наш Вифлеем находился в нескольких автобусных остановках от Аккрингтона[20].

Папа открыл мне дверь в новой вязаной жилетке и вязаном галстуке в тон. Весь дом был обвязан и перевязан.

Ну да ладно. Зато нигде не было и следа револьвера, а миссис У. надела праздничный зубной протез.

– Вики, – сказала она, – присаживайся. Я приготовила тебе сырный тост с ананасами.

Вики решила, что это какой-то местный ланкаширский деликатес.

На следующий день нас ждал окорок с ананасом, а после – консервированные ананасы кусочками. Затем подавали оладьи с ананасами и перевернутый пирог – снова с ананасами. Курицу по-китайски – понятно, с ананасами, а потом – коктейльные шпажки с кубиками чеддера и кусочками ананаса, воткнутые в половинку обернутого фольгой капустного кочана.

В конце концов Вики сказала: «Я не люблю ананасы».

Этого делать не стоило. Настроение миссис Уинтерсон мгновенно