Зачем быть счастливой, если можно быть нормальной? - Джанет Уинтерсон

Но мне хотелось быть чьей-то.

Когда-то я решила, что буду одиноким рейнджером, а не преданной собакой Лесси. Но мне предстояло понять, что можно быть одиночкой и в то же время хотеть кому-то принадлежать. Мы возвращаемся к тому, что жизнь неоднозначна: нельзя выбрать исключительно одно или другое, скучные бинарные оппозиции – иллюзия. Нет, приходится принимать обе стороны и держать равновесие. Так просто это написать. Так сложно воплотить.

Обиды, которые я нанесла людям, ошибки, которые совершила, ущерб, который причинила себе и окружающим, – всё это не было следствием недальновидных решений; нет, это любовь черствела и становилась утратой.

Я сижу в такси, которое выезжает из Манчестера. Я купила букет цветов. Я знаю адрес. Чувствую себя ужасно.

Звонит Сьюзи.

– Ты где?

– Сьюзи, я понятия не имею.

– Давно села в такси?

– Лет пятьдесят назад.

Манчестер утопает в роскоши и нищете. Склады и городские здания превратились в гостиницы, бары или модные жилые комплексы. Центр города шумит, блестит и сверкает – похваляясь успехом, щеголяя деньгами, – так повелось с тех пор, как он стал заводским сердцем Англии.

Но стоит проехать чуть дальше, и непостоянство манчестерской фортуны станет очевидно. Скромные ряды прочных кирпичных домов снесены, на их месте выросли обнесенные заборами многоквартирные комплексы, протянулись тупиковые улицы, вереницы гипермаркетов и залов с игровыми автоматами. Индийские продуктовые магазинчики, кажется, еще сводят концы с концами, но большинство мелких лавок заколочены, едва заметны на быстрых враждебных дорогах.

То тут то там взгляду предстают покинутые и бесхозные основательные каменные здания с вывесками «Институт механики» или «Кооперативное общество». А дальше – виадук, несколько берез, потемневшая от времени каменная стена. Остатки прошлого. Склад шин, гигантский супермаркет, реклама такси, букмекерская контора, подростки на скейтах, не знавшие другой жизни. Старики с потерянными лицами. Как мы дошли до этого?

Меня охватывает знакомый гнев – так же я чувствую себя, возвращаясь в свой родной городок в двадцати милях отсюда. Кто выделяет деньги на это издевательство над городом и зачем? Почему приличные люди не могут жить в приличных условиях? Зачем нам асфальтобетон, металлические перила, уродливые жилые здания и кластеры торговых комплексов?

Я люблю промышленный север Англии и ненавижу то, во что его превратили.

Но я знаю, что все эти мысли для меня лишь способ отвлечься. Такси притормаживает. Ну вот, Джей У., мы на месте.

Выбираюсь из машины. Ноги не идут, я в отчаянии, мне отчаянно страшно, меня подташнивает. Но Сьюзи советует проживать чувства, как бы трудно это ни было, а не игнорировать их.

Во мне поднимается истерическое желание запеть «Возрадуйтесь, святые Божьи». Но нет, это из другого детства, это о другой матери.

Дверь отворяется прежде, чем я успеваю постучаться. Передо мной стоит похожий на меня мужчина. Я знаю, что у меня есть брат по матери – должно быть, это он.

– Гэри? – спрашиваю я.

– Привет, сестренка, – отвечает Гэри.

Слышатся звуки возни, из кухни выскакивают две крохотные собачки, прыгучие, как пушистые йо-йо. С мотком бельевой веревки в руках (при температуре ниже нуля это говорит о неиссякаемом оптимизме) появляется моя мама.

Маленькая, с яркими, блестящими глазами и открытой улыбкой.

Я очень рада ее видеть.

– Думала, управлюсь со стиркой до твоего приезда, – вот ее первые слова.

Именно так выразилась бы и я сама.

Энн знает, как я живу. Я прислала ей диск с фильмом по «Апельсинам» как своего рода объяснение: «Вот что произошло, пока тебя не было». Тяготы жизни в мире Уинтерсонов вызывают в ней сострадание, а откровенное сумасшествие другой моей матери ее расстраивает. «Мне так жаль, что я тебя бросила. Я не хотела, ты же понимаешь, правда? Но мне некуда было податься без денег, а Пьер не стал бы растить ребенка от другого мужчины».

Так я и думала… но промолчала, потому что это было бы нечестно по отношению к Гэри: представьте, не успела его новообретенная сестра явиться в дом, как уже набросилась на его покойного отца.

Я не хочу расстраивать маму.

– Ничего страшного, – отвечаю я.

Позже, когда я рассказываю об этом Сьюзи, она заходится смехом, а затем сообщает, что это самый неподходящий ответ на свете.

– «Ничего страшного?» Положите меня на крылечке, мимо будет ехать церковный фургончик, он меня подберет. Ничего страшного!

Но это правда… Ничего страшного. Я правда ее не виню. Она сделала единственно возможное в сложившихся обстоятельствах. Я стала посланием в бутылке, которую она бросила за борт.

И я знаю, наверняка знаю, что миссис У. тоже отдала мне всё, что могла, – пусть это был мрачный дар, но небесполезный.

Моя мама – открытая и добрая женщина. Это кажется мне странным. Родительница должна быть запутанной, как лабиринт, и злопамятной. Я не знала, как объявить, что у меня есть девушка, ведь Энн уже спрашивала меня о муже и детях. Но о девушке промолчать никак нельзя.

– То есть ты не гуляешь с парнями? – спрашивает она.

Сформулировано довольно точно.

– Не вижу в этом проблемы, – добавляет Энн.

– Я тоже, – говорит Гэри.

Стойте… всё должно быть совсем не так… вот как это бывает:

Я решительно настроена сообщить миссис Уинтерсон, что влюблена. Я больше не живу дома, но хочу поделиться с ней тем, что у меня происходит. Скоро уезжать в Оксфорд, с момента разговора о счастье и нормальности прошло много времени. Вроде прошло, но я уже начинаю понимать, что время – штука ненадежная. Все эти старые поговорки о том, что «всему свое время» и «время – лучший лекарь» меняют смысл в зависимости от того, о чьем времени идет речь. Поскольку миссис Уинтерсон живет в Конце Времен, обычное время для нее почти ничего не значит. Она до сих пор негодует из-за чужой колыбели.

Она натирает ведерко для угля салфеткой с чистящим средством «Брассо». Уже начищены утки, летящие над каминной полкой, и латунные щипцы в виде крокодильчика для колки орехов. Я не знаю, с чего лучше начать, так что открываю рот и произношу: «Думаю, я всегда буду любить женщин, ну, ты понимаешь, в каком смысле…»

В этот момент варикозная вена на ее бедре лопается. Кровь хлещет вверх с силой гейзера и ударяет в потолок, оставляя там алое пятно. Я хватаю салфетки и пытаюсь остановить кровотечение… «Прости. Я не хотела тебя расстраивать…» Ее нога снова взрывается.

Она полулежит, откинувшись на спинку стула, нога покоится на недочищенном ведерке для угля. Она смотрит в потолок и молчит.

– Мам… ты как, нормально?

– Мы ведь только-только потолок побелили.

Как обернулась бы моя жизнь, если бы она ответила: «Ну, мы с твоим папой не видим в этом проблемы»?

Какой была бы моя жизнь в семье Энн? У меня бы появилась девушка? Как была бы устроена жизнь, в которой мне не нужно сражаться за право иметь девушку, за право быть собой? Я не очень-то верю в существование гена, ответственного за гомосексуальность. А вдруг я бы вышла замуж, родила детей, пользовалась бы средством для автозагара и далее по списку…

Я, должно быть, надолго умолкла, обдумывая все это.

– Может, миссис Уинтерсон была латентной лесбиянкой? – спрашивает Энн.

Я захлебываюсь чаем. Что за кощунство! Некоторые вещи нельзя допускать даже гипотетически. Но теперь, когда предположение прозвучало вслух, эта ужасная мысль ошеломляет меня. Трудно поверить в латентность миссис У. хоть в чем-нибудь: было бы здорово, если бы некоторые свои качества она могла держать в узде. Можно предположить, что она была латентной убийцей (вспомнить только ее револьвер в ящике с тряпками и щетками), но, впрочем, думаю, что всё в ней лежало на поверхности, только в надежно зашифрованном виде. Она была секретным кодом, а мы с папой так и не