В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

уже и дыхание фронта. Если до сих пор была слышна только артиллерийская канонада и какое-то общее гудение, то теперь мы явственно различали винтовочные и автоматные выстрелы. Не оставалось сомнений: мы подходим кфронту. По нашим предположениям, фронт стоит на Десне, а до Десны теперь рукой подать. Обойдя расположенную часть километра за три, мы вошли в лес и углубились в его чащу. Страшно устали. Решили отдохнуть. Снова легли. Проспали часов до шести утра.　

Когда мы проснулись, то поняли, что попали в неприятельский лагерь. Кругом нас, оказывается, немцы. Как они не заметили нас — трудно сказать. Мы встали, осмотрелись и решили отойти в лес подальше. И — о счастье: отходя вглубь, заметили небольшой колодец. На дне его стояла вода. Это после стольких-то дней жажды! Правда, воды мало, трудно даже флягу набрать, да и ржавая она какая-то. Но все же это вода. Мы напились. Грязноватая вода с привкусом соли показалась нам лучше всяких иных напитков. В мою флягу набрали еще воды про запас.　

Когда мы отходили дальше, у нас из-под ног, тяжело взмахивая крыльями, вылетел большой глухарь. Невольно я вскинул автомат, но вовремя удержался. Стрелять нельзя. Кругом немцы. А замечательное мясо улетело. Глухарь улетал, а я во рту чувствовал вкус его мяса.　

Обойдя немцев, мы вышли на опушку. На поляне стоят отдельные домики. Снова определились по карте. Оказывается, подошли к Богдановским хуторам. А там, вон за той небольшой опушкой, должна быть Десна, а за ней и наши… От мысли, что скоро будем в кругу своих, скоро увидим красноармейцев, товарищей, становилось радостно, поднималось настроение. Теперь осталось немного. Теперь требуется осторожность и еще раз осторожность. Ведь кругом нас, в лесу, да и у реки — враги.　

Залегли. Решили понаблюдать за домиками в бинокль. Казалось, что они не жилые, даже окна выбиты и чернеют пустотой. Подойти к домикам не составляло особого труда. Нужно только спуститься по лощинке вниз, дойти до крайнего домика, а потом подняться кустарником иосмотреться. Так мы и решили. Пошли. По дороге попался телефонный кабель, но трогать его не стали, хотя очень хотелось перерезать. Подошли к домику и увидели малинник. Я до сих пор не понимаю, что с нами случилось. Мы шли осторожно, остерегались. А как дошли до малинника, так про все забыли. Через час, примерно, когда уже не хотелось смотреть на малину, мы вспомнили, куда и зачем шли. Встали и осторожно осмотрели все помещения. В домиках, как и предполагали, никого. Зашли в крайний — пусто. Окна и двери выбиты. В остальных домах то же самое. Мы тщательно все обыскали, думали, хоть хлеба найдем, но поиски наши были бесполезны. Ни одного, даже самого маленького, кусочка хлеба мы так и не нашли.　

Залезли на чердак. Отсюда решили наметить наш ночной путь. Осмотрелись. Прямо перед нами лесок, а за ним Десна. В стороне видно, как воды ее блестят на солнце. Влево от нас деревенька, но в ней, как видно, тоже нет никого из населения, да и войск нет. На фронте относительно спокойно. Редкие артиллерийские разрывы да прокатывающаяся стрельба из автоматического оружия то затихали, то усиливались временами. Нам казалось, что мы близки к цели. Ведь каких-либо 700–800 метров отделяют нас от своих. Обнявшись и пожелав друг другу удачи, слезли с чердака и пошли к опушке леса, назад, где решили отдохнуть перед ночной дорогой.　

Наша радость понизила бдительность, и мы чуть-чуть не попали в руки врага. Недалеко от опушки леса заметили часового, стоящего, к счастью, к нам спиной. Мы присели. Оказалось, что и тут расположена целая немецкая часть. Сюда нам нельзя. Рожью поползли в другом направлении. Рожь густая, уже пора убирать, а она стоит, склоняя свои тучные колосья, не умещающиеся на ладони, и роняя зерна. Урожай огромный, но убирать рожь некому.　

Выползли на опушку. Отошли немного вглубь и легли в кустах. Чувствовалось, что кругом немцы. Всюду слышны их голоса; приподнявшись немного, можно было даже видеть, как они разгуливают по опушке, куда-то наряжают подводу. Мы терпеливо ждали. Начало темнеть. Наконец время подошло к десяти часам вечера.　

— Пора, — нетерпеливо говорит Градский, — пойдем.　

— Подожди, — сдерживаю я его.　

Стали готовиться к походу. На мне походное снаряжение, полевая сумка и немецкий автомат в руках. Одет я в летнюю форму, еще хорошие хромовые сапоги. На голове у меня донышко от стальной каски. Еще когда мы попали первый раз в лес, каска оказалась неудобной, ветки ударяли по ней и производили шум, слышный далеко. Тогда один товарищ выломал донышко из каски и надел его на голову, а каску выбросил. Его примеру последовали многие, в том числе и я: все что-то есть на голове. Сверху я надел шинель Еремеева. Так и решил идти.　

Здесь мы допустили и вторую ошибку, ставшую для нас роковой До реки метров 700–800 нам предстояло пройти рожью. Надо было ползти. Ночь не совсем темная. На нескошенных хлебах хорошо видны черные фигуры, чего мы не могли учесть, находясь в лесу. Градский меня уговорил: «Пойдем быстрее». Быстрее хотелось и мне. Мысли мои витали уже там, на той стороне Десны. Мне уже чудилось, что мы плывем через реку. Мягкая теплая вода струится по моим ногам, и я с удовольствием ее пью и никак не могу напиться, а там, на　берегу, нас встречают красноармейцы и накладывают в котелок макароны на коровьем масле. Такие мысли увели меня далеко от действительности. И я проявил торопливость, недостойную воина Советской Армии. Эта торопливость и явилась пагубной и для меня и для моего спутника. Мне не надо было соглашаться с Градским. Но сделанного не воротишь.　

Пошли. Шли по нескошенной ржи. Когда до берега оставалось пятнадцать-двадцать метров, неожиданно раздались выстрелы. Сразу затрещали автоматы и пулеметы, и я внезапно перестал чувствовать свою ногу. Я не мог дальше идти, опустился на землю. Градский сел рядом со мной.　

— Что?.. Ранен? — спросил он.　

— Не знаю, кажется, ранен, — ответил я.　

И тут я почувствовал, как по правой ноге потекла горячая кровь. Достали индивидуальные пакеты. А запасы пакетов мы берегли крепко. Широким бинтом затянули ногу. Боли не чувствовал, однако совсем не мог ступить на эту ногу. И дальше идти не мог. Немного полежали. А стрельба не прекращалась. Стреляли сразу из нескольких точек. Вспышки были хорошо видны. Стало ясно: дальше идти не смогу, а нести меня некому. Тогда я решился.　

— Умирать, так умирать с почетом, товарищ Градский, — сказал я. Лег поудобнее и