Иван Великий 2 - Михаил Шерр

Двадцать рублей это сейчас богатство. На них можно купить деревню в три двора с землёй.

Ощера, увидев корчагу и мошну, повеселел окончательно. Ехать к архимандриту с пустыми руками после пяти грамот с жалобами было бы делом стыдным, и он этого стыда, кажется, ждал.

Сверх того клали дорожное: два тулупа про запас, топор, верёвку, торбы с овсом, ведро, кресало и трут в берестяном коробке. На пять вёрст этого не надо, а кладут всегда. Тут человек, который выехал за ворота без топора и без огня, считается дурнем, и считается справедливо.

Руно вертелся у коновязи и ругался с конюхом.

Велено было взять мерина, а конюх взял себе жеребца, и жеребец под ним плясал и кусал соседних. Они объясняли друг другу, что на смирном ездят калеки, а на бешеном ездят покойники.

Тучко сидел в седле и молчал. Он всегда садился первым и всегда молчал, и я до сих пор не слышал от него подряд больше пяти слов.

Ещё взяли попа Селивана, потому что в обитель без своего попа не ездят, и потому что Селиван сам напросился. У него в Симонове кум.

Прокша подошёл ко мне, когда сани уже увязали.

Он у наряда двадцать второй год и был при тюфяках на Колтовском перелазе. С октября он живёт в Симонове при избе и в Москву ездит только за припасом. Ночевал он тут, у свояка на Подоле, и с утра пришёл сюда.

Ему за сорок, он невысокий, кривоногий от седла и глухой на левое ухо. Оглох он в пятьдесят первом, когда Мазовша стоял под стенами.

— Государь. Я про мерку.

— Говори.

— Не выходит мерка.

Мы подошли к саням, и он показал. В рукавице у него лежала деревянная трубочка с донцем, длиной в палец. Я сам велел такие точить в октябре и все по одному образцу. Насыпал полную, ссыпал в ствол, вот тебе и заряд. Считать не надо, глазом мерить не надо, и всякий дурак сделает одинаково.

— Чем не выходит?

— Мерка-то одна, — сказал Прокша. — Да вот зелье разное.

И стал объяснять, и объяснял толково.

Зелье мешают из трёх вещей: селитра, сера и уголь. Селитру берут с селитряниц, из перепрелого навоза с золой, и всякая варка выходит своя. Сера привозная, и бывает чище и грязнее. Уголь жгут из разного дерева, и ольховый горит не так, как берёзовый.

Мешают руками, в корыте, и мешает всякий по-своему.

Поэтому две бочки, стоящие рядом, бьют по-разному. Из одной ствол швырнёт пулю за полтораста саженей, из другой пуля ляжет за сто.

— Опытный человек на руку берёт и чует, — сказал Прокша. — Сильное зелье сыплет меньше, а слабое с верхом. А по трубочке твоей он сыпать станет ровно, и с сильного зелья ему ствол разорвёт.

— Разорвёт, — согласился я.

— То-то и оно.

Он стоял и ждал, что я велю трубочки выбросить, но вышло по-другому.

— Прокша, мерку оставим. Стволы должны выдерживать две мерки, а зелье сделаем одинаковое.

Он посмотрел на меня своим правым ухом вперёд, как смотрит всегда, когда не понял.

— Это как же?

Вот на это ответа у меня в то утро не было. То есть он был, и я знал его на пятьсот лет вперёд, и знал во всех подробностях. Мешать в весовых долях, а не на глаз. Селитру перечищать перекристаллизацией и мерить крепость раствора. Уголь жечь один и тот же, из одного дерева. Мешать не насухо, а с водой, до теста, и зернить, продавливая через решето, потому что зерно горит ровнее пыли и не слёживается в дороге. Серу брать большими партиями и смотреть на качество.

Но всё это надо не рассказать, а завести. Селитряные ямы, весы, решёта, сушила, люди, которые станут это делать одинаково двести раз подряд, и человек, который будет за ними считать. А еще должны быть люди которые будут разбираться в сере.

А из людей у меня был Прокша, глухой на левое ухо, и Антип, который только грамоте еще только обучается.

— Долгая песня, — сказал я. — К весне начнём. А покуда пиши на всякой бочке, откуда зелье и чьей мешки, и не мешай их между собой.

— Писать я не умею, государь.

— Антип напишет.

Прокша подумал.

— Ну, ежели Антипка, — сказал он. — Антипка напишет.

По тому, как он это сказал, я понял, что Антипа в избе уже зовут Антипкой и что мальчишку в там приняли и самое главное оценили. Это была хорошая новость, и я её отметил.

К жене я зашёл перед самым выходом. Она уже не спала. Теперь ей спится плохо, просыпается, и сидит с рукодельем при свечах, дожидаясь света.

Марье Борисовне скоро шестнадцать лет. Она тверская, дочь Бориса Александровича, и обручили нас с ней, когда мне было шесть, а ей пять. Она ходит седьмой месяц, ходит тяжело и на людях старается этого не показывать.

В феврале у неё родится сын. Его назовут Иваном, и он будет жить тридцать два года и умрёт раньше отца. По крайней мере так я знаю из известной мне истории.

Я знаю это с августа и не сказал ей ни слова и не скажу. Она хотела встать, но я не дал.

— Сиди.

— Едешь?

— Еду. К Симонову. Ввечеру буду.

Она посмотрела на меня, и я в который раз отметил, что смотрит она внимательнее, чем говорит.

— Стрелять поедешь?

— Стрелять.

— Владыка вчера был.

— Был.

— Сердится?

— Не так чтоб очень.

Она помолчала и вдруг спросила.

— Ты у него прощения-то попросил?

Такого вопроса я не ждал, и она попала им точно туда, куда метила. Прощения я не просил и просить не собирался, потому что просить его было не за что, а извиниться за неудобство надо было, и я этого не сделал.

— Не попросил, — сказал я.

— Ну и дурень, — сказала жена Великого Князя.

Сказала она это тихо и без всякого сердца, и это было первое за четыре месяца слово, которое она мне сказала не как государю. Я в ответ только засмеялся.

— Привезти тебе чего из обители?

Она подумала всерьёз, как думают о деле.

— Мёду ихнего привези. У них борти свои, за Кожуховом. Мёд тёмный, с гречихи. Матушке тоже возьми.

— Возьму.

— И пряников.

— Монастырских?

— В обители пряников не пекут, — сказала она с тем терпением, с каким объясняют очевидное. — Под горой на торгу пекут. Медовые, с мятой.