Лекарь из Пустоты. Книга 13 - Александр Майерс

— Юрий Дмитриевич, я приехал не спорить. Но война, которую вы начали…

— Я начал?

— А кто же ещё? Князь Аристов проводит военную операцию на своих землях, для которой у него есть формальный повод. Так что да, с точки зрения закона именно вы являетесь агрессором.

— Любопытно. То есть факты уже никого не волнуют? Кто объявил войну — тот и плохой? — хмыкнул я.

— Вы не хуже меня знаете, как это всё работает. Теперь послушайте: война между двумя княжествами — это не свара мелких баронов. Такой конфликт — это удар по репутации империи.

— Родовые войны разрешены Кодексом, — пожал плечами я.

— И я надеюсь, что рано или поздно их запретят по примеру Франции и других стран, — поморщился полковник.

— Потому что это плохо для стабильности? — я не удержался от подкола.

— Чрезвычайно плохо, — серьёзно согласился Воронцов. — К тому же в Екатеринбурге находятся четыре оборонных предприятия и два артефактных завода, работающих по государственному заказу. Если война обретёт масштаб, это повлияет на экономику империи.

— Скажите это Аристову.

— Майор Плахов, вероятно, общается с ним прямо сейчас.

— Надеюсь, он будет убедителен. Если Аристов отведёт войска, я готов отозвать объявление войны. Мне она не нужна, Юрий Михайлович, мне нужен мой завод, — ответил я.

— При этом новосибирский Совет родов сегодня утром опубликовал весьма громкое заявление.

— Мои земляки меня поддержали, что же в этом плохого? Я никого не просил воевать за меня, если вы об этом. Более того, я прямо сказал барону Жилину, что не хочу втягивать в это рода, не связанные со мной союзными обязательствами.

— И тем не менее они готовы выступить.

— Это их воля, не моя, — развёл я руками.

Воронцов покачал головой и сказал:

— Знаете, Юрий Дмитриевич, я уже от этого устал.

— От чего?

— Я объясняюсь с императором по поводу ваших действий примерно раз в квартал, если не чаще. Война с Мессингами и Измайловыми, Чёрная каста, Белозёров… Потом Женева, Рим, Белград. Наёмник, которого вы вытащили из сербской тюрьмы. Агентство, которое пол-Европы объявляло террористическим. Теперь ещё и это… Иногда я жалею, что взял вас под крыло, Юрий Дмитриевич. Вы приносите слишком много проблем.

— Что ж, это легко исправить. Мы всегда можем прекратить наше сотрудничество, — невозмутимо ответил я.

На несколько секунд в комнате стало очень тихо. Воронцов смотрел на меня, и по его лицу нельзя было прочитать ровным счётом ничего.

— Я сделаю вид, что не слышал этого, ваша светлость.

— А я сделаю вид, что не слышал, будто вы жалеете о нашем сотрудничестве.

— Справедливо, — полковник поднялся. — Я обязан доложить государю о вашей позиции. Как он отреагирует — скоро станет известно.

— Буду ждать с нетерпением, — кивнул я, и это была чистая правда.

— Всего доброго. Спасибо за кофе, — Воронцов кивнул на чашку, из которой не сделал ни глотка, и отправился к выходу.

Я слышал, как хлопнула входная дверь, как заурчал двигатель магомобиля СБИ.

Значит, скоро Его Величество лично узнает о войне, которую «я начал»…

Впрочем, он и так узнал бы.

Вопрос лишь в том, как он это воспримет…

Российская империя, город Санкт-Петербург, Зимний дворец

От портального комплекса до дворца полковник добрался за двадцать минут.

Он не стал заезжать в управление. Всё, что требовалось для доклада, лежало в папке на коленях, а то, что нельзя было перенести на бумагу по соображениям безопасности, Воронцов держал в голове.

Пётр Алексеевич принял его в малом кабинете, где обычно работал по утрам с документами. Император сидел за столом и читал какие-то документы.

— Заходите, Юрий Михайлович. Садитесь.

Воронцов поклонился и сел.

— Я знаю, зачем вы пришли. Мне уже доложили о войне, которую объявили князь Серебров и князь Баум. О причинах и действиях князя Аристова я тоже знаю. В том числе о том, что он велел закрыть главный портал и взял контроль над прочими транспортными узлами. И это, должен признать, мне очень не нравится.

— Мне тоже, Ваше Величество, — признал полковник.

Пётр Алексеевич отложил документ и посмотрел на полковника.

— Вы виделись с Серебровым? — спросил он.

— Час назад. В Новосибирске.

— И?

— Он отказывается прекращать войну. Формально он в своём праве, Ваше Величество, и мне не удалось его переубедить.

— Ожидаемо. Серебров уже не раз проявлял твёрдую политическую волю. Следовало ожидать, что он пойдёт до конца… А что Аристов?

— Майор Плахов виделся с ним, я получил отчёт по дороге сюда. Кирилл Викторович отказывается прекращать боевые действия. Он рассчитывает захватить завод, а уже затем пойти на переговоры.

— Тоже ожидаемо… И что вы насчёт всего этого думаете?

Воронцов помедлил, прежде чем ответить, а затем произнёс:

— Формально ни одна из сторон не идёт против закона. Насчёт Аристова есть кое-какие сомнения, но пока никаких доказательств. К тому же есть основания полагать, что его покрывает один из великих князей.

— Кто?

— Назаров, Ваше Величество.

Император медленно кивнул. Фамилия Назарова уже звучала в этом кабинете недавно, и далеко не в приятном контексте.

— Поэтому, если вы не отдадите личный приказ о прекращении боевых действий, мы бессильны, — закончил Воронцов.

Пётр Алексеевич вздохнул. Бросил короткий взгляд на портрет своего отца, который висел на стене, и спросил:

— Скажите мне, Юрий Михайлович, кто первый открыл огонь?

— Аристов. Он утверждает, что охрана завода обстреляла его людей без причины, но это неправда. Имела место провокация. Впрочем, доказать это невозможно.

— То есть на собственность князя Сереброва напали, и вы решили, будто сможете убедить его не защищаться? — усмехнулся император.

— В этой войне слишком много рисков, — холодно ответил полковник.

— Согласен. Но в том, чтобы запретить войну, рисков не меньше. Если издам такой указ, то скажу всей империи следующее: на любого дворянина можно напасть, его завод можно попытаться отобрать силой, и корона закроет на это глаза, потому что так спокойнее. Мы просто разведём всех по углам и сделаем вид, что ничего не было. А уже через месяц мы столкнёмся ещё с десятком подобных случаев.

— Понимаю, — хмуро кивнул Воронцов.

— Не уверен, что понимаете. Ваша Служба любит, когда всё происходит тихо и гладко. Но иногда тишина